Снова послышался чужой – ее – смех.

– Ладно, – сказала Бекки, – почему бы и нет.

От третьей затяжки горло горело меньше, а не больше, чем от первых двух. Значит, она под кайфом. Ощущение расплавленной помадки улетучивалось, выкипало сквозь макушку, с шипением испарялось сквозь кожу. На мгновение Бекки опомнилась, вернулась в зимнюю сказку, к друзьям. Интересно, что будет дальше, подумала она.

За дверью запасного выхода, у самых ног Бекки, послышался крик и стук. Дверь распахнулась и увязла в снегу: на пороге стояла Салли Перкинс.

– Ага! – воскликнула она.

Маячившая в полумраке за Салли копна волос приняла очертания Лоры Добрински. Бекки зашлась надсадным кашлем.

– Господи боже, Ким. – Салли забралась на подпорную стену. – С каких это пор ты не делишься с подругами? – Она протянула руку Лоре и втащила ее наверх.

– Я вас не заметила, – сказала Ким.

– Ага, как же.

Бекки точно была под кайфом. Ей казалось, она стоит возле себя самой, не зная, куда себя деть. Она отступила на шаг, прочь от Лоры. Угодила ногой в ямку и упала навзничь в заснеженный куст. Тот подхватил ее и удержал в неустойчиво-прямом положении.

Дэвид вновь достал портсигар.

– Какой у вас с Салли острый нюх, – сказал он Лоре, – вам бы в полиции работать.

– Неправда, – возразила Лора, – я чую только классную траву.

– Значит, тебе повезло.

Он закурил второй косяк, протянул ей.

– Боже, – сказала Салли, – это что, Бекки Хильдебрандт?

– Она самая, – подтвердил Дэвид.

– Ну надо же, как пали сильные [31] .

Лора выдохнула дым, повернулась к Бекки и пронзила ее свирепым взглядом.

– Бекки вся в отца, – заметила Лора, – не понимает, что ей не рады.

Бекки высвободилась из куста, отряхнула пальто. Ей почему-то казалось важным отряхнуть все до последней снежинки, принять презентабельный вид. А потом вдруг обнаружила, что ей это неинтересно.

– Привет, Салли, – сказала она. – Привет, Лора.

Лора тряхнула головой и отвернулась. На Бекки никто не смотрел, но ей мерещилось, будто весь мир за ней наблюдает. Ей мерещилось, будто она сказала что-то не то и, как только это сказала, очутилась где-то не здесь. А где именно очутилась и что там натворила, непонятно. Бекки понимала лишь, что преступила закон, отравила свой мозг, погубила свою таинственность. Ей хотелось убежать, остаться одной, но если она убежит, другие поймут, что ей не так классно, как им, а это еще хуже, чем остаться. Ей нужно быть классной, но она не чувствовала себя ни капельки классной. И трава ей не понравилась. Никогда она еще не чувствовала себя так скверно, как после косяка. Она уже жалела, что попробовала, но чувствовала, что трава забирает все больше. Казалось, мысли ее стоят, точно блюда на вращающемся столике. Не испаряются, как положено мыслям. Стоят себе и стоят, крутятся и крутятся, хочешь, бери добавки. Зачем она вообще сделала третью затяжку? Да и первую, если уж на то пошло? Некий порок, таившийся в ней (теперь ей казалось, что она всегда это чувствовала, но изо всех сил старалась не замечать), тщеславие, алчность, похоть, коренившаяся в глубоком отвращении к себе, сейчас обрел над нею власть и принимал за нее худшие решения.

А потом ни с того ни с сего ее сознание прояснело, просветлело. Бекки вновь осознала себя одной из семи молодых людей, которые стоят за оградой Первой реформатской. Кэрол Пинелла, Дарра Джениган и Ким Перкинс неудержимо хихикали. Дэвид Гойя и Лора Добрински обсуждали разные сорта травы. Салли Перкинс, тремя годами старше Бекки, в выпускном классе считавшаяся первой красавицей, прищурясь, посмотрела на нее.

– Это была ты, – заявила Салли.

– Что?

– Вчера вечером в фургоне Таннера. Это была ты. Так ведь?

Бекки пыталась ответить, но выдавила лишь дурацкую виноватую ухмылку. Казалось, ухмылка охватила все ее тело. Ким, Кэрол и Дарра по-прежнему хихикали, но имя Таннера привлекло внимание Лоры.

– Вчера вечером я видела Таннера в “Роще”, – пояснила Салли. – С ним в фургоне сидела какая-то девушка, накрытая с головой одеялом. Будто ее поймали с поличным. И знаешь, кто это был?

– Бекки работает в “Роще”, – любезно заметил Дэвид.

– Это была ты, – повторила Салли.

– Вряд ли, – прохрипела Бекки, пылая стыдом.

– Нет, ты, я в этом уверена. Ты пыталась спрятаться от меня.

Немая сцена. Даже хихиканье смолкло.

– Думаешь, я удивлена? – пробубнила Лора.

Бекки, не отрываясь, рассматривала каменный бок церкви. Все слова, которые она слышала, в том числе и “вряд ли”, оставались в ее голове, но вперемешку. Она попыталась вникнуть в сказанное, расположить слова по порядку, они же крутились вокруг чудовищной сердцевины.

– Эй, ты, – произнесла Лора. – Королева выпускного бала! Я задала тебе вопрос. Думаешь, я удивлена?

Падающие снежинки шумели, как океан. Все взгляды были обращены к Бекки, даже из дома за кустами, взгляды с деревьев над ними, взгляды с небес. Что ни ответь Бекки, выдаст себя с головой.

– Ну и семейка, – пробормотала Лора и спрыгнула с уступа.

– Эй, – сказал Дэвид Гойя. – Думай, что говоришь.

Чуть погодя они вшестером остались стоять на снегу. Бекки поглотило ощущение нестерпимого разоблачения и неминуемой кары, но куда ни поверни, пойдешь не туда. Она повредила мозг, нарушила его химию – и как же теперь жалела об этом. Она согнулась пополам, точно ее сейчас вырвет, но вместо этого оперлась об уступ и неловко, как-то боком – упс – скатилась с него и выпрямилась. И ринулась в дверь запасного выхода, которую Лора Добрински распахнула настежь.