Бирюзовые глаза девчонки в удивлении широко распахнулись, когда она заметила меня. Слишком красивая. Никогда раньше не видел таких. Не похожа на темноволосых и смуглых цыганских женщин, к которым я привык. Не то, чтобы других не видел, когда учился…видел. Просто она не такая.

Время остановилось, застыло там, где горизонт пожирал солнце, и оно, умирая, окрашивало небо в ярко-красный, как волосы девчонки, цвет. Она не уходила, смотрела, а потом улыбнулась, и я вздрогнул. Меня затягивало в эти яркие глаза, в эту улыбку, как в болото. Где-то в глубине сознания я понимал, что она по другую сторону и там останется навсегда. Нас разделяют не только воды этой реки, а пропасть, самая настоящая бездна, которая только может пролечь между цыганом и городской, белой девчонкой. Это и есть болото, от меня зависит ступить в него или обойти. Обойти? Черта с два. В грязь и захлебнуться, но попытаться доплыть до неё. Потому что я так хочу. Ману Алмазов никогда и ни в чем себе не отказывает!

Тогда я даже не думал, что через месяц не смогу себе представить хотя бы один день без нее, а через полгода готов буду убивать любого, кто мне помешает быть с ней, что буду жить нашими встречами и мечтать прикоснуться к её волосам хотя бы кончиками пальцев. Но едва пытался приблизиться – девчонка пятилась к забору, и я останавливался, боялся, что она уйдет. Да, я, б*ядь, боялся, что никогда не увижу её, а это было невозможно. Потому что знал – она мне необходима, как воздух или вода. Чувствовал зависимость, как от наркоты. Героина или кокаина…только тут подсел даже не с дозы, а просто увидел, сука, и я уже там. Уже в каком-то нереальном пекле.

Я не спал ночами, снова и снова пробираясь к реке, следил, как одержимый, за воротами. Я хотел знать, кто она, как зовут, почему живет в Карпатах неподалеку от Огнево…где расположились цыганские поместья. Неподалеку от границы, в глуши. Где кроме церкви, леса и цыганского табора с глухими деревеньками и нет ничего. Никакой цивилизации.

Я хотел приблизиться к ней…Хотел и понимал, что это невозможно, потому что девчонка по ту сторону двух миров, и в любой момент может начаться бойня с гаджо*(так цыгане называют чужаков, не имеющих кровного отношения к ромалам).

С Лебединским, возомнившим себя местным царьком и стремящимся выжить нас из наших домов, потому что неподалеку находятся соляные шахты, а также рядом с ними граничит его лесопилка…которую он хочет расширить, а мы, ромалы, ему мешаем.

Я дал ей имя. Шукар. Красивая. На цыганском. Близко к сахарной на ее языке. У меня дома говорили на двух языках. На нашем родном и на том, что понимала эта красноволосая девчонка.

Она приходила вместе со мной, иногда уже ждала там, а иногда ждал её я и сжимал в ярости кулаки, если ждать приходилось слишком долго, но она всегда приходила. Мы не сказали друг другу ни слова за несколько месяцев, и я даже не знал её имени, но мне было наплевать. Смотрел и понимал, что нахрен не нужны слова – мне бы волос её коснуться, зарыться в них пальцами и в глаза вблизи посмотреть. Утонуть на их глубине с камнем на шее весом в мою непонятную одержимость. Возвращался домой и есть не мог, кусок в горло не лез. На шлюх не смотрел, девок гнал. Иногда драл остервенело, слышал, как орет подо мной, а сам кайфа не получал. Кончал, а перед глазами она, и от понимания, что с ней – никогда, выть волком хотелось. Ни одна на неё не похожа. Ни у одной нет таких волос и таких глаз. Ни у наших, ни у этих…чужих. Нет такой, как моя Шукар. Но моей она никогда не станет. И вражда между нами лежит многовековая. Моей красноволосая и такая чистенькая, белая девочка никогда не станет. Не дадут ей с грязным цыганом. А мои…мои никогда не впустят ее в нашу семью. Разве что в табор. Но она сгинет там от таборной жизни. Да и не пойдет никогда. Кто я, и кто она. Сколько бы золота и денег не было у моего отца, между нами всегда будет адская пропасть.

***

Победа далась нам нелегко. Мы потеряли много людей, но взяли несколько деревень, подмяли под себя и выдавливали последние капли крови из осевших здесь мажоров, которых приволок с собой Макар. Толстозадые и розовощекие упыри не дали своему народу ни гроша. Они лишь отобрали себе земли и поделили между собой. Чем же они отличились от банды голодных цыганец? Но мы чужаки. Мы враги, а они-то свои. Я своими глазами видел, как плевали им под ноги старухи и проклинали их, вознося руки к небесам. Я опасался, что люди поднимут мятежи, начнут устраивать бунты и нападать на моих парней, но они слишком обессилели. У них не осталось даже собственной гордости. Матери приносили к месту казни трупы своих умерших с голода младенцев и выли от ненависти к своим же местным депутатишкам, которые лишь усугубили их страдания. Тогда я понял, что грош цена патриотизму, если государством правят чудовища в человеческом обличии. В тот момент, когда я это осознал, мой нож и мое оружие больше не обрушивались на головы этих людей. Я направил его против олигархов, мажоров, богатых ублюдков. Отнимал дома, вышвыривая на улицу, как поганых псин, и гнал к площади, чтобы там отдать на растерзание обозленной и голодной толпе. Их рвали на части. На куски и ошметки. Самосуд – самый страшный суд. Нет ничего более лютого, чем озверевшая толпа, получившая власть в свои руки, и я дал им эту власть, наблюдая, как они рвут друг друга на части, как орут от боли эти твари, когда женщины выковыривают им ногтями глаза. Обезумевшие с горя матери ужаснее любого солдата и беспощаднее самого бешеного зверя.

Спустя несколько дней я прилюдно казнил на площади Сергея Лебединского. Ему отрубили голову. Только вначале я пропустил его через ад, протянул его через самое грязное дно преисподней, куда не попадал даже я сам в самые проклятые времена. Когда был голодным оборванцем с разрезанным до ушей ртом.

Его драли как последнюю шлюху около месяца. Били и трахали. А я смотрел, как он воет, а потом хрипит под своими палачами. О слабости Сергея к мужикам я знал, еще когда работал на его отца. Перед казнью я полоснул его по лицу ножом, раскроив ему рот от уха до уха. На лбу вырезал приветствие для Лебединского и оставил башку гнить в одном из особняков олигарха. Пусть узнает, что значит терять своих сыновей, пусть знает, как дико мучился он перед смертью. Так же, как я все эти годы вспоминал мучения моей матери или рыдал навзрыд, словно ребенок, когда мой брат рассказывал, как выживал и что с ним сделали эти нелюди. С ребенком! С четырнадцатилетним мальчишкой! Если бы я мог вернуться в прошлое, я бы казнил лично каждого из них, но я лишь мог принести клятву, что он сам отомстит им, а я помогу привести приговоры в исполнение. И мы уже начали – Сергей был первым. Пусть Олег Лебединский знает, я доберусь до каждого, кто ему дорог, и лишу жизни самым изощренным способом.

Мирных жителей мы не трогали. Таков был мой приказ. Такой была просьба моего брата, когда мы приблизились к городу. Мне было плевать – я отдал город ему. Пусть делает в этом мертвом месте все, что хочет. Голодомор и болезни подкосили жителей, оставив лишь обтянутых кожей детей с глазами стариков. Женщин, похожих на древних старух. Знатных богатеньких шлюх заклеймили и сделали рабынями для утех моих людей. Первым делом я вскрыл запасы продовольствия, и Дани вместе со своей подружкой раздавали всем оголодавшим жителям. Позже я узнал, кто такая эта девушка с черными глазами, которая смотрела на меня с суеверным страхом и сжимала руку моего брата, прячась за его спиной. Невеста Олега Лебединского – Лилия.

Это была моя первая стычка с братом. Потому что не сказал мне, кого затащил в свою постель. Я в ярости не просыхал от самого крепкогосамогона, в котопый Сара добавляла острейшее на вкус зелье, от которого меня мучили галлюцинации, но переставало драть бешеной болью внутри. С Дани я не разговаривал больше трех дней. К черту его и его сучку, которую он трахал! Кем мы прокляты, что из тысяч женщин, прекрасных собой, преданных и верных, мы выбрали врагов своих и возжелали с такой силой, что забыли о мести и о том, что сделали с нами их семьи?!