Каждый день Мира с монахом по очереди ездили в город узнать насчет пропуска и каждый раз возвращались ни с чем. Наши запасы стремительно заканчивались, и уже скоро у нас не останется ни крошки. Об этом было страшно даже думать. Все чаще в городе говорили о приближении банды цыган и о возможном наступлении конца света. Я не хотела об этом слышать. Мне казалось, люди врут и преувеличивают. Но иногда я вспоминала, как Ману обошелся с моими людьми, и по телу проходила волна ужаса – я должна признать, что люблю монстра и родила ребенка от настоящего чудовища, и то, что я обезумела от своих чувств к нему, не делает его лучше. Но какая-то часть меня все же надеялась на то, что Ману войдет в город и найдет меня и тогда…тогда у нас с моим мальчиком есть хотя бы какой-то шанс выжить. Пусть ничтожный, но он есть. Пусть Алмазов никогда не сможет простить меня, но он не причинит вреда своему сыну. А еще я молилась, чтобы это случилось побыстрее. Очень скоро мы начнем голодать.

Вадик очень плохо кушал, он был настолько слаб, что засыпал во время кормления, и мне приходилось будить его, а потом петь ему песни. Иногда, именно под звук моего голоса, он все же немного ел, а я смотрела, как Мира делит для нас остатки еды, как оставляет мне куски побольше, и внутри все скручивалось в узел от страха и стыда. Это из-за меня…Все из-за меня. Я приношу только несчастья и боль. Люди, верные мне, страдают от любви ко мне. Я должна была отпустить их обоих…но Вадик. Я больше не могла думать только о себе. Я должна заботиться о моем сыне и, да простят меня Мира и безымянный монах, я все же выберу своего малыша. Пусть потом меня покарает Бог или сам Дьявол. Но позже. Немного позже. Я согласна заплатить за свои грехи. О, если бы я знала, что расплата придет так скоро!

Наш спутник был почти немногословен. Он уезжал утром и возвращался вечером, говорил, что у него есть обязанности, и люди нуждаются в его помощи. Туберкулез распространялся с бешеной скоростью. Вой овдовевших женщин и осиротевших жен и матерей доносился отовсюду. По ночам мы слышали его особо отчетливо, как и треск костров – то сжигали тела усопших от болезни или от голода. монах возвращался из этого пекла в запыленной одежде, покрытый сажей, садился у очага и грел окоченевшие руки.

Снежные заносы полностью отделили нас от Большой Земли, если так можно назвать современный мир в котором происходило то, что происходило сейчас с нами. Никто бы никогда не поверил, что в наше время можно умирать от эпидемии и голодать.

Не знаю почему, но мы с Мирой монаху доверяли. Он слышал слишком много и до сих пор не предал, и не выдал нас. Моя маленькая подружка суетилась возле него, готовила ему чай из трав и иногда тайком отдавала свой кусок хлеба, но он всегда замечал и не брал.

Когда у нас все же закончилась еда, монах вернулся из города и тихо сказал, поставив на стол сумку с куском хлеба, который мы поделили на троих, что нам нужно идти в Храм, если мы этого не сделаем, то умрем с голода.

Я ответила твердым отказом, и Мира сказала, что попытается найти для нас еду. Но все, что им удавалось принести, это были лишь подаяния монаху за молитвы. У меня начало пропадать молоко, и Вадик теперь почти не спал. Он кричал от голода, а я ходила с ним по комнате, укачивая и чувствуя, как от слабости у самой подгибаются колени. Я боялась говорить Мире, что меня все чаще и чаще лихорадит и бросает в пот, а иногда я так сильно мерзну, что потом не чувствую своих пальцев. Мне было страшно, что она начнет уговаривать меня ехать в Храм к отцу Димитрию. Ведь Ману так близко. Осталось подождать совсем чуть-чуть, и пусть мой жестокий палач сам вершит мою судьбу. Я устала бегать и прятаться. Я устала надеяться на чудо. Чудес не бывает. Не в нашем мире и не для меня. Теперь я с горечью понимаю, что ошибалась даже в этом. Чудеса люди вершат своими руками… я же погружала себя в ад ошибкой за ошибкой.

Мне становилось все хуже, а малыш так громко кричал, что, казалось, у меня разрываются барабанные перепонки. Он кричит, а я плачу, пытаясь выдавить из груди хотя бы каплю молока. Заматываю крошки хлеба в материю и даю ему пососать, но это ненадолго, как и теплая вода. Иногда молоко все же прибывало, если мне удавалось поесть и много пить…Но оно было таким жидким, таким водянистым…и появлялось все реже и реже. От отчаяния я рвала на себе волосы, а лихорадка все усиливалась. Я уже не могла встать с постели и скрывала это так долго, как могла, прикрываясь тем, что Вадим только уснул, и я не хочу его тревожить, если встану он проснется. А спал он теперь все дольше… и мы все знали почему – ребенок голодал. О, Боже, будь он постарше, я бы отрезала себе руку или ногу и дала ему поесть! Но он слишком мал, он настолько крошечный, что у меня сердце сжималось при взгляде на его личико и на сморщенные кулачки. Я не отходила от него ни на шаг, пока Миран вдруг не увидела, как меня трясет, пока я пытаюсь приложить Вадика к груди. Она тронула мой лоб через материю и в ужасе отняла руку.

– У вас жар! Вы больны! Вот почему нет молока. Малышу нужна кормилица или хотя бы козье молоко. Вы погубите и себя, и его своим упрямством. Нам нужно согласиться с монахом и ехать в Храм. Потом мы что-то придумаем.

Я отрицательно качала головой и со слезами пыталась приложить малыша к груди. Он кричал все слабее, а у меня сердце разрывалось от ужаса. Пока мне не стало настолько плохо, что я не смогла даже взять его на руки. Тогда я начала просить их уйти без меня. Идти в Храм или пробираться в Теменьково, а может быть, вернуться в Болота. Они справятся сами. А я… мы с Вадиком останемся здесь. Мы будем ждать его отца. Мира кричала, что я обезумела, она падала передо мной на колени и умоляла сжалиться над ней, когда я начала её гнать. Она целовала мне ноги и просила позволить ей увезти нас, не принимать жутких решений. Ведь Ману может и не зайти в эту деревню, он может пройти мимо, а дома просто сжечь. Он может и вовсе обойти Теменьково…И даже если найдет меня, то кто сказал, что цыган меня пожалеет. Мира не верила в это… Она слишком хорошо знала Алмазова, чтобы понимать, какая участь ждет нас всех, если Ману найдет меня. Но меня сжирала лихорадка, и мой рассудок помутился. Я её не слышала, я прижимала к себе Вадичку и кричала, что никуда не уйду. Ближе к ночи я начала бредить. Мне казалось, что я с Вадимом иду по тому самому полю с красными цветами навстречу восходу, а там…там нас ждет Артем и мама. Они тянут к нам руки и зовут нас все громче и громче, а я улыбаюсь, прижимая сына к себе, и кричу им, что скоро мы встретимся, но я жду Ману…а потом…потом мы с Вадиком обязательно придем к ним. С того момента я почти ничего не помнила, а Мира приняла решение за меня. Она собрала наши вещи, дождалась монаха и сказала, что мы готовы ехать в Храм. Пусть везет нас. Может быть…прими я сама это решение раньше…

В дороге я иногда приходила в себя от крика малыша, прижимала его сильнее к себе и погружалась в беспамятство, когда он стихал. Я молила Бога пощадить нас, не забирать моего сына, а дать нам еще один шанс. Маленький, ничтожный шанс все исправить. Я слышала, как Мира в тревоге говорила, что, возможно, у меня начинается туберкулез, и это первые признаки заболевания. Меня нужно быстрее показать врачу, но сделать это можно только в Храме.

Когда я снова пришла в себя, то увидела резные потолки и услышала тихие перешептывания рядом. Увидев отца Димитрия, я, кажется, закричала, а его лицо перекосилось то ли от того, насколько я была ужасна в своей болезни, то ли от известия о ребенке. Он отдал приказ нести меня в пристройку для бездомных и немедленно звать врача.

Дальше все слилось для меня в какой-то нескончаемый кошмар, в котором я видела своих мертвых друзей и цыган, , а потом за мной гнались тени. Стремительно расползаясь по снегу чудовищной паутиной, они обматывали меня в свой ледяной кокон, обвивались вокруг горла и отнимали у меня сына. Он кричал, пока они выдирали его из моих рук, и я истошно выла и держала его что есть силы, прижимала младенца к груди и просила не забирать, не трогать моего малыша. А потом стало так пусто…я больше не чувствовала его тепла на своем теле, не слышала хрупкого дыхания, сердцебиения и его плача.