– Я непременно хотела быть у вас...
– начала откупщица.

– Merci!
– ответила пани Вибель.

Затем гостья и хозяйка уселись.

– Будут нынче какие-нибудь удовольствия у нас?
– спросила Марья Станиславовна, как будто бы ничего не знавшая.

– Собрания, вероятно, не устроятся; но у нас будут балы каждую неделю, потому что, согласитесь, гораздо же приятнее видеть тех, которых желаешь видеть, а в собрании бывают все, кто хочет.

– Это справедливо!
– подхватила Марья Станиславовна, мучимая беспокойным вопросом: пригласят ли ее на эти избранные вечера.

К успокоению ее откупщица объявила:

– На вас, как на самую блестящую даму, я непременно рассчитываю и прошу вас быть украшением наших балов.

– Oh, grand merci, madame! [222]– воскликнула на это пани Вибель.
– Но я теперь разводка и не знаю, как это может показаться здешнему обществу.

– У нас будет, - возразила откупщица, - не здешнее общество, а наше общество, которое, конечно... Vous comprenez? [223]

– Oh, oui, je comprends... Merci [224] еще раз!.. Буду являться к вам. Когда же начнутся ваши балы?

– Через две недели по вторникам!
– отвечала Анна Прохоровна.
– Надобно, чтобы общество пособралось.

– Конечно!
– согласилась пани Вибель, и, когда откупщица от нее уехала, она осталась было в неописанном восторге от мысли, что снова будет появляться на балах, танцевать там, всех поражать прекрасным туалетом... "Но каким?" - восстал вдруг при этом роковой вопрос. Все ее бальные платья у нее были прошлогоднего фасона; значит, неизбежно надобно было сделать по крайней мере два - три совершенно новых платья, и тут уж пани Вибель, забыв всякое благородство и деликатность, побежала сама в сопровождении Танюши к Аггею Никитичу и застала его собирающимся идти к ней.

Увидев так неожиданно явившуюся пани, он даже испугался.

– Не случилось ли чего-нибудь?
– спросил он.

– Случилось, и случилось очень важное; садись и слушай!
– отвечала задыхающимся от быстрой ходьбы голосом пани Вибель.
– Сегодня у меня была откупщица с визитом.

– Откупщица?
– переспросил Аггей Никитич, вытаращив даже от удивления глаза.

– Да, приезжала звать на свои балы. Я непременно хочу бывать на этих балах, и мне необходимо сделать себе туалет, но у меня денег нет. Душка, достань мне их, займи хоть где-нибудь для меня! Я чувствую, что глупо, гадко поступаю, беря у тебя деньги...

– Как тебе не совестно это говорить?
– перебил ее Аггей Никитич.
– Что ж тут дурного, что молодая женщина желает выезжать в свет и быть там прилично одетою? Я тебе достану денег и принесу их завтра же.

– Достань, татко!
– воскликнула еще раз пани Вибель.

Разъехавшись с мужем, она стала Аггея Никитича называть "таткой".

– Достану!
– повторил он, решившись на этот раз взять у приходо-расходчика жалованье вперед, что сделать ему было, по-видимому, весьма нелегко, потому что, идя поутру в суд, Аггей Никитич всю дорогу как-то тяжело дышал, и по крайней мере до половины присутствия у него недоставало духу позвать к себе приходо-расходчика; наконец, когда тот сам случайно зашел в присутственную камеру, то Аггей Никитич воспользовался сим случаем и воззвал к нему каким-то глухим тоном:

– Спиридон Максимыч!

– Что прикажете-с?
– отозвался тот.

– А что, вы не можете ли дать мне жалованье вперед и квартирные? продолжал Аггей Никитич тем же тоном.

– Жалованье можно-с, но квартирные и столовые вы уж получили, объяснил приходо-расходчик.

– Это я знаю; однако все-таки не можете ли вы ссудить меня?

Аггей Никитич, кажется, немножко рассчитывал, не предложит ли приходо-расходчик ссудить ему из своего кармана.

– Из переходящих сумм это очень легко, - пояснил тот.

– Из чужих-то денег? Нет-с, я этого не желаю.

– Что ж за важность? Прежние исправники всегда и по скольку еще из переходящих сумм брали вперед.

– Ну, это их дело, а я этого не хочу! Принесите пока только жалованье!

Приходо-расходчик принес жалованье, но - увы!
– его не хватило бы на три волана к платью пани Вибель, так что Аггей Никитич предпринял другое решение: он вознамерился продать свою пару лошадей. Тогда, конечно, ему не на чем будет ездить в уезд для производства дел. "Ну и черт их дери! подумал почти с ожесточением Аггей Никитич.
– Стану командировать на эти дела заседателя".

Из всего этого читатель видит, как мой мечтатель все ниже и ниже спускался в смысле служебного долга; но этим еще не ограничилось: Аггей Никитич в этот же день по этому пути так шагнул, что сам потом не мог дать себе в том ясного отчета. Случилось это... Впрочем, представим все лучше в образах: в три часа Аггей Никитич сбирается идти продавать свою пару лошадей, и вдруг перед его домом остановилась тоже пара, но только внушительнейшая, в сбруе с серебряным набором, запряженная во внушительнейшие сани, в которых сидел откупщик во внушительнейшей бекеше и старавшийся придать своей физиономии внушительнейшее выражение. Войдя к Аггею Никитичу, Рамзаев начал с такого рода фразы: