Я хмыкнул, сунул пистолет в кобуру. Насмешливо спросил:

— Хочешь сказать, что нам тут судьба встретиться?

— Не думаю, что судьба существует. Однако и у тебя, и у меня были причины прийти сюда… и вот мы здесь.

Я почесал затылок. Какие у меня были причины топать сюда? Да никаких внятных. Просто я раскис и внушил себе, что в храме станет легче. Или нет? Понятно же дураку, что в заброшенном храме станет легче только истово верующему человеку — не мне.

Странно, зачем же я сюда все-таки пришел? Сам не понимаю.

Внезапно для самого себя брякнул:

— Я пришел исповедаться…

Павел не удивился. Или не подал виду. Погладил себя по бритой голове и сказал:

— На батюшку я не похож, ни бороды, ни волос, ни епитрахили. Зато и епитимью наложить не могу… — Он задумался. — Но могу угостить чаем, только сегодня заварил. Зеленый, с мятой и жасмином. Будешь? Пока пьем, расскажешь то, что тебя беспокоит.

Не дожидаясь ответа, он исчез в полумраке притвора. Тут же вышел с массивным походным брезентовым рюкзаком со множеством накладных карманов. Я молча наблюдал, как Павел вынимает две затертые подушки для сидения, кладет их на паперть, достает термос, кружки и разливает дымящийся напиток. Когда он сделал приглашающий жест, я подошел и сел на подушку.

Некоторое время мы мирно чаевничали на паперти в тени колокольни. Я уже жалел, что ляпнул про исповедь. Какая к чертям исповедь?

Да и кому? Этому смахивающему на сектанта странному типу?

Павел, однако, меня не торопил. Медленно отпивал чай из кружки, закрыв глаза, и явно получал от этого удовольствие. До меня вдруг дошло, что так он может просидеть очень долго. И если я не раскрою рта, он допьет чай, соберет вещички и просто уйдет.

И я заговорил:

— Я не знаю, зачем жить… Сначала цель была — добраться до юга. Но чем дольше туда еду, тем лучше понимаю, что на юге то же самое, что и здесь. То есть ничего хорошего. Может быть, теплее, да и только! Бродяги — те, кто выжил, — объединяться не хотят, каждый занят какой-то своей навязчивой идеей… Некоторое время я путешествовал с одной девочкой и кошкой, и мне было хорошо — потому что было о ком заботится… Но потом девочка заболела, и я отдал ее тем, кто обещал вылечить. Так что теперь не знаю, в чем моя цель.

Павел открыл глаза и кивнул. Он смотрел вроде бы мне прямо в глаза, а вроде бы и мимо. Сквозь. Похожий взгляд был у Влады, но не совсем. Я отметил, что такой взгляд не напрягает — нет желания отвести глаза или дать в лоб.

— И что же? — спросил он. — Ты не хочешь жить?

Я смутился.

— Да нет… Просто не знаю, зачем…

— Смешно, — прокомментировал Павел. — Живут всегда ради самой жизни, она полностью самодостаточна. Некоторым людям важно иметь цель и понимать смысл. Я осознаю это. Но — продолжай. Что тебя беспокоит еще?

— Еще мне постоянно приходится убивать людей. Не то, чтобы я делаю это специально… Как-то так выходит, что или ты их, или они тебя… Кроме последнего раза. Тогда я убил одну женщину, чтобы ее не разорвали Буйные. Или не превратили во что-то нечеловеческое. Не знаю, правильно это или нет.

— А сам как считаешь? — поинтересовался Павел.

— Я ее спасти никак не мог… — начал я оправдываться. — Буйных было очень много, а я не мог быстро двигаться из-за видения…

Мне пришло в голову, что говорю непонятно. Но Павел то ли понимал без уточнений, кто такие Буйные и какие видения меня тревожили, то ли не придавал значения таким мелочам.

Или ему было плевать.

— Мне иногда кажется, что я и не умею ничего толком, кроме как убивать, — продолжал я откровенничать. — А если что-то можно было сделать? Отвлечь внимание на себя, поднять шум, устроить пожар, взрыв какой-нибудь, чтобы они забыли об Ольге. Я даже и не подумал как следует, сразу схватился за автомат… В принципе, можно было перестрелять тех, кто держал Ольгу, вдруг она ухитрилась бы вырваться?

— Не исключено, что можно было что-то сделать, — сказал Павел с таким видом, будто был той ночью рядом со мной у окна.

Эй, а не читает ли он мысли?

Неважно.

От его слов я скис.

— Назад ничего не вернешь… И тем, что я тут рассказываю, ничего не изменить.

Павел снова кивнул и подлил мне чая. Снова спросил:

— По-твоему, ты правильно поступил или нет, с учетом всех условий?

— Думаю, что стал закоренелым убийцей. Палачом. Так меня прозвала одна Матерь. И обратного пути нет, мне уже не стать нормальным человеком.

— Убийца и палач — понятия разные, — сказал Павел, не уточнив, кто такая Матерь. — Убийца убивает из собственных соображений: гнева, зависти, сумасшествия, жадности, хитрого расчета, тупости и невежества. А палач исполняет приговор. Делает грязную работу, которую кому-то надо делать. Ты палач или убийца? Ты убивал из жадности, гнева, сумасшествия?..

— Из жадности или гнева — нет, а вот насчет сумасшествия не уверен. Может быть, я давно свихнулся?

— Так ты не уверен в собственном здравомыслии?

— Нет, — уверенно сказал я.

— Хороший признак здравомыслия, — улыбнулся Павел. Отхлебнул чая.

— Ты меня оправдываешь, Павел. Ты, наверное, хороший психолог. Сначала выслушал, теперь объясняешь, какой я весь белый и пушистый, жертва обстоятельств…

— Я не знаю, кто ты такой, — перебил Павел. — И из меня психолог так себе. А жертвами обстоятельств можно назвать кого угодно, даже Гитлера и Чикатило. Можно оправдать любое слово и молчание, любое действие и бездействие. Всегда во всем виноваты обстоятельства!.. Другое дело, что у человека всегда есть выбор. Кажется, на этом стоит эта религия.