Таня бросила очередную ветку в огонь и сказала:

— Это сигнал для нашей Матери. Она совсем скоро будет здесь.

— Да что за бред вы несете?

Таня открыла рот, чтобы ответить, но Толик перебил:

— Он не чувствует. Он — Пастырь, которого не просили нас пасти. Мы не бараны. Мы дети, и нам нужна Мать.

— Нам нужна Мать, — эхом откликнулась Таня, — а не Пастырь.

Даже в красных отблесках пламени я заметил, как побледнел Степан.

— Вы одержимые! Тим, ты видишь?

Я кашлянул.

— Я тоже что-то такое чувствую, Степан. И это факт.

У нашего Пастыря аж рожу перекосило. А я спросил:

— Скажи-ка, откуда у Толика этот синяк на лице, а? Ты его избивал? Часто этим занимаешься?

— В нем живет скверна! — взвизгнул Степан. — Я пытался вытравить ее! Мы должны покорно ждать Великого Дня, и нам не нужны никакие сверх… сверхъестественные способности! Это есть грех!

— Почему?

Степан уставился на меня — глаза выпучены, нижняя губа трясется.

— Не понимаешь? Это ведь Апокалипсис! Не зомбиапокалипсис, не вирусоапокалипсис, не еще какой-нибудь говноапокалипсис, а самый настоящий Судный день! Последний шанс для выживших умерить гордыню, победить невежество, склониться перед тем, кому обязан своим существованием! А вы тут телепатией увлеклись, какую-то Матерь ждете! Это у вас посттравматический синдром!.. Язычники!

Я повернулся к детям — они встали между костром и Степаном, молча на него смотрели. Красные всполохи играли на их неподвижных лицах. Им бы деревянные маски надеть, да бубен в руки… Действительно, язычники.

— А зачем детей-то бить? — спросил я. — От посттравматического синдрома новыми травмами хочешь вылечить?

– “Для детей розгу не жалей”, — сказал Степан, успокаиваясь. — Надо воспитывать из мальчиков мужчин, а не хлюпиков — ни то, ни се. Врубаешься, Тим? Не потакать их фантазиям. Мы должны твердо стоять на земле.

— Ты должен был о них заботиться, — сказал я. — Быть им папой или старшим братом на худой конец, а не вонючим пастырем. Фанатик ты больной! И убийца, скорее всего. Это ведь ты Виктора Геннадьевича завалил?

Степан хохотнул.

— Посмотрите-ка на него, какой правильный! А ты, можно подумать, никого не убивал за всю жизнь?

Я потупился. Ответить было нечего. Мне ведь не только Буйных или Оборотней приходилось убивать…

— Витя не разделял мои цели, его тоже вечно несло куда-то не туда. Вздумал зайти на территорию электростанции и установить контакт с теми, кто там работает. А ведь все знают, что вокруг станций пояс аномалий! Не зря этот пояс там — значит, соваться туда не следует.

Нет, лично я об этом не слышал. Еще в городе приходила мысль забраться на станцию, но родители отговаривали. Станция находилась далеко от нашего дома, и у меня постоянно был забот полон рот, чтобы искать еще приключения на задницу.

Я колебался. Да и что я мог сделать? Степан со своими детишками тут окопался давно, а я — новенький. По словам Захара, Степан не такой уж и плохой, разве что строгий. Но я понятия не имел, как воспитывать детей; братишек и сестренок у меня нет. Может, и правда для них розгу жалеть не надо, иначе на голову сядут?

Завтра уеду отсюда, и пусть живут как хотят. Не мое дело.

Степан, вероятно, уловил мое настроение. Отвел от меня взгляд, потеряв интерес, обратился к воспитанникам:

— Так, ребятки, давайте-ка загасим костер. Опасно. Пожар случится или Бугимены на огонек заглянут. Захар, пойдем за лопатами — засыпем костер…

— Нет.

Я не понял, кто это сказал — Захар или Толик. Или они оба одновременно. Детишки по-прежнему стояли спиной к костру, лиц толком не разглядеть.

Степан окаменел. Выдохнул:

— Хорошо. Тогда я сам…

И повернулся, чтобы, надо полагать, пойти за лопатой.

— Мы вам не позволим. — На сей раз это был голос Тани.

Степан медленно развернулся к ним. На меня не обращал внимания — то ли был уверен, что я не вмешаюсь, то ли не считал за достойного противника. В отличие от детишек. Он подошел к воспитанникам.

— Вы поднимете руку на учителя? — произнес он настолько учительским тоном, что мне почудилось, словно я снова попал в третий класс и меня сейчас поставят в угол.