— Мне жаль, — шепчу я.

Я должна работать, драить и тщательно выполнять свою работу, но я не могу двигаться. Сюзанна завораживает меня, и это трудно объяснить. Я чувствую, что ей не занимать оптимизма, но при этом она держит реальность в фокусе. Но я не уверена, что кто-то умирает от рака так же быстро, как от разрыва аневризмы. И от этого мне грустно за нее.

— Все говорили: год плюс один день. Именно столько мне нужно оплакивать Тару, прежде чем я буду готова двигаться дальше — что бы это ни значило. Я взяла неделю отпуска и только и делала, что просматривала все наши совместные фото. Не вставала с постели несколько дней. Просто разглядывала фотографии. В груди я чувствовала невыносимую, бездонную пустоту. Потом я засыпала, чтобы видеть сны о нас. В моих снах она всегда жива.

Сьюзи смотрит на меня, а я не моргаю. Не могу.

— Когда отпуск закончился, я собрала все фотографии и положила их в коробку. Все последние фото на моем компьютере перекочевали в папку на жестком диске. Ее вещи я отдала на благотворительность, надела штаны взрослой девочки и вернулась к работе. Это стало шагом вперед. Конечно, я вспоминала. И до сих пор вспоминаю. Но я сделала этот шаг. Двинулась дальше. Год плюс один день — моя задница. Не думаю, что любовь выражается в потраченном времени. Сколько времени отвести на хандру. Простите… знаю, это звучит бесчувственно. Потребности у всех разные. Но меня бесило, что все остальные думали, что знают, что для меня лучше. Вы понимаете?

Я медленно киваю. Кажется, это единственное, на что я способна.

— Когда я умру, — продолжает она, — я хочу, чтобы Зак дал себе неделю. Черт, я бы хотела, чтобы он ушел от моей могилы в день похорон и просто продолжил жить, но просить о таком, наверное, слишком. Так что, пусть будет хотя бы неделя. После этого я хочу, чтобы он вышел через парадную дверь в своей форме, сел в самолет и никогда не оглядывался назад.

— Считаете, химия не помогает?

— На данный момент это все равно, что пытаться проехать через всю страну на одном баке бензина. Немного я продвинусь, но весь путь не преодолею. Даже Зак знает, что есть когда, а не если.

— Вам страшно? — шепчу я.

— Нет. — Ее лицо расслабляется, и это успокаивает меня, но только немного.

Не знаю, почему мне страшно за нее. Просто так уж есть. Наверное, потому, что с тех пор, как мне поставили диагноз эпилепсия, я задавалась вопросом о собственной смерти. Никто не знает, сколько баков бензина у нас есть, чтобы добраться до места, где находится наша конечная цель в жизни.

— Тара ждет меня. И как бы безумно это ни звучало, моя вера в это утешает и Зака.

— Он не ревнует? Не чувствует, что Тара была любовью всей вашей жизни, а он лишь на втором месте?

Закрывая коробку с хлопьями, Сюзанна подмигивает мне.

— Я знаю, что вы молоды, но хочу выдать вам спойлер жизни. Родственные души — не единственные в своем роде. Без них мы не одиноки. Нас подпитывают многие души. Люди — взаимозаменяемые детали головоломки; мы вписываемся в более чем одно пространство. Мне подходит Тара. И я подхожу Заку. У меня не было детей. Тем не менее, я считаю, что именно так мать любит всех своих детей: одинаково, пусть и по-разному. Я люблю Зака не больше и не меньше, чем Тару. Я люблю его по-другому.

— Ну, он милый. Он рассказал мне о камнях в банке, и это… — Я качаю головой.

Ее глаза наполняют эмоции.

— Я знаю.

— Но вы… — я ухмыляюсь, пытаясь удержать ее от слез. — В вас есть творческая жилка.

— Что? Вовсе нет. — Она смеется, вытирая уголки глаз.

— Да. Есть. — Я отворачиваюсь и снова начинаю тереть раковину. — Не уверена, чем занимаюсь большинство дней, но я знаю, кто я. Я — художник… художник, который любит фотографию. Вот в чем моя истинная страсть, поэтому инстинктивно узнаю коллег-художников. Пусть вы не шьете одежду, не лепите, не рисуете и не фотографируете, как я, но вы различаете эмоции. А эмоции — невидимы. Художники берут из жизни неосязаемые вещи и придают им форму — вдыхают в них жизнь. Вы своими словами только что сделали для меня идею родственных душ осязаемой. — Я коротко смеюсь. — Знание того, что я ищу не единственную в своем роде душу, а просто родственную, избавило мое сознание от тяжкого груза.

Сьюзи несколько раз кивает.

— Но не торопитесь, — наставляет она. — Мы, женщины, склонны западать на любовь. Не цепляйтесь за нее. Даже когда Зак набрался смелости ухаживать за мной после смерти Тары, я заставила его попотеть. Даже после того, как он полностью завладел моим сердцем, я заставляла его продолжать стараться.

Промыв раковину, поворачиваюсь к ней и снова снимаю перчатки.

— То, как он смотрит на вас… — я качаю головой, — …не представляю, как это должно быть потрясающе.

Печальная улыбка растягивает ее сухие губы.

— Ммм… неописуемо. Таков Зак. Он отдается на сто десять процентов всему, что делает. Своей работе. Своим друзьям. Своему браку.

Я криво ухмыляюсь.

— Я рада, что могу дать ему больше времени, чтобы побыть с вами.

— Ну… — Она закатывает глаза. — Грязный дом не удерживает его от меня. Вы удовлетворяете его потребность в контроле и порядке, так что в некотором смысле он использует вас как продолжение себя. Зак не может меня спасти, так что он сделает всё, что в его силах. Чистый дом не даст мне ни дня больше, чем, вероятно, мне суждено прожить.