— Хорошо, — шепчет Сьюзи. — Ты говоришь «х-хорошо», когда н-не знаешь, что еще сказать. Это… это принятие.

Я сжимаю ее руку, не желая мириться с ее неминуемой смертью.

Она отвечает слабым пожатием.

— Тебе не обязательно… должно это… н-нравиться. Я принимаю свою судьбу… н-но она мне не нравится.

Зак откашливается, садясь на противоположной стороне кровати спиной к нам. Тоже скрывая свои эмоции?

Я медленно встаю и так же медленно отпускаю ее руку. Мои глаза снова наполняются слезами, поэтому я понимаю, что мне пора уходить.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторяет она.

Отвернувшись, я моргаю, высвобождая новый поток безмолвных слез, и выхожу из спальни, задерживая дыхание, пока в груди не начинает гореть.

Помимо боли и несправедливости всего происходящего, я нахожу, за что держаться — мне очень повезло, что Сьюзи была в моей жизни, пусть и недолго. Я никогда ее не забуду, и мне всегда будет не хватать нашей дружбы.

— Нам н-нужно сказать все… что не успели с-сказать, — шепчет Сьюзи через несколько минут после ухода Эмерсин.

Я сжимаю край кровати так, что руки немеют, голова кажется слишком тяжелой, чтобы ее поднять.

— У нас есть время.

Мое отрицание — ребячество, но ребенком я чувствую себя из-за этой калечащей беспомощности. Где мамины объятия, когда они так мне нужны? Можно, я спрячусь под кроватью, пока этот кошмар не закончится?

В течение последних нескольких дней, во время коротких осознанных моментов между дозами морфина, Сюзанна просила меня сказать все, что нужно было сказать. Если я этого не скажу — она не умрет. Таков мой новый уровень рассуждений, потому что до сих пор он работал. Я не говорю. И она живет.

Ей больно…

— Зак…

— Не говори этого. — Мой голос срывается, как и сердце, как и моя душа.

— Просто… об-обними меня.

Злость внутри нарастает до тех пор, пока я не могу перевести дух, пока в ушах не звенит, пока я едва вижу сквозь слезы, размывающие видение на ускользающую от меня жизнь.

Я. Так. Охеренно. Зол.

И я не знаю, кто или что несет за это вину. Сюзанна лучше меня во много раз. Утром того дня, когда умерла Тара, я уверен, она сказала все правильные слова, сделала все правильные вещи. Сюзанна никогда не оставляет ничего недосказанным, потому что знает, что каждая секунда имеет значение. Потеряв частичку своего сердца, она научилась сохранять при этом достоинство и поступать правильно. Но не я.

Я не хочу обнимать ее до тех пор, пока она не перестанет дышать.

Не хочу давать ей разрешение умереть.

Не хочу говорить ей, что со мной все будет хорошо.

Нет.

Я хочу до кровавых кулаков исколотить стену.

Хочу кричать и показать всему проклятому миру средний палец — самый большой «идите на х*й» из когда-либо виденных.

Хочу целовать ее, пока она вновь не станет самой собой, пока мы не превратимся в единое целое, и я смогу бороться за нее.

Дышать за нее.

Побеждать за нее.

Жить за нее.

— З-злись.

Ее слова заставляют мою голову подняться, я слегка ее поворачиваю, словно спрашивая: правильно ли я расслышал.

— Злись, Зак, — это шепот, едва даже вздох, но я слышу ее. Понимаю ее.

Крошечные мускулы на лице подергиваются, когда я сжимаю челюсти и борюсь с жжением в глазах.

Злись, Зак.

Схватив с тумбочки лампу, швыряю ее через всю комнату.

— БЛ***ДЬ!

Она разбивается. Моя грудь вздымается от затрудненного дыхания. Сердце беснуется. Затем я бью по стене полдюжины раз, крича:

— ЭТО. ПИ*ДЕЦ. КАК. НЕСПРАВЕДЛИВО!

Стена проломлена и обагрена кровью.

Сюзанна моргает, по ее щеке скатывается одинокая слеза, губы дрожат.

Мое лицо сморщивается, рыдания душат. Я указываю на дверь и качаю головой.

— Это не хорошо. Для нее может это и «хорошо». — Я тычу пальцем в сторону, куда удалилась Эмерсин. — Но для меня это не хорошо. Никогда не будет хорошо. Так что не проси меня говорить «хорошо». Не проси прощаться. Не проси м-меня…