Я морщусь от боли в груди, хватаясь за голову.

— Я т-тоже тебя л-люблю, — говорит она, закрывая глаза и дрожа от эмоций. — И я-я… б-боюсь.

Я замираю. В шоке от ее признания. Глубоко ошарашенный.

Она даже не понимает, как сильно мне нужно было это услышать. Ее сила заставила меня чувствовать себя таким слабым. А ее принятие — неблагодарным.

Моя жена умирает, и это ужасно. Мне нужно, чтобы это было ужасно. Меня устраивает только это. Только так я могу принять правду.

Это невообразимо.

Это жестоко.

Это неправильно.

Это мучительно.

Это трагично.

Ее смерть — бессмысленна.

Для меня это никогда не будет «хорошо». В конце того туннеля может и не быть света. И я не представляю, что наступит день, когда мое сердце не будет разрываться на части, день, когда оно не будет истекать кровью, день, когда я приму это.

На следующем вдохе оказываюсь рядом со Сьюзи, притягиваю ее к себе и целую в голову.

В свете единственной лампы проскальзываю в постель рядом с ней и обнимаю так крепко, что боюсь сломать ее хрупкое тело. Я знаю, что мне не удержать ее от цепких лап смерти, но это не мешает моим попыткам.

Я вдыхаю цветочный аромат лосьона, который наносил на ее кожу эти несколько недель, и слабый запах ванили от бальзама для губ.

Спустя пару часов она ерзает в моих объятиях, еле слышно постанывая. Я чувствую ее боль. И безмерно ее ненавижу.

— Нужно больше болеутоляющего? — шепчу я, целуя ее в лоб.

Она не открывает глаза, просто что-то бормочет.

— Что, детка? — Я приподнимаюсь на локте и поправляю подушку под ее головой. — Лучше?

— Кролик… не уходи. — Еще один болезненный стон.

Я сужаю глаза от ее бормотания.

— Тебе снится сон? Ты проснулась? — Я снова и снова целую ее в лоб, не зная, что для нее сделать — не зная, что делать со страхом, сжимающим мою грудь.

Она замирает, и я вместе с ней.

Нет. Нет. Нет…

Затем ее губы приоткрываются, и она делает вдох — резкий, но неглубокий, будто сдерживала его.

Я тоже выдыхаю, чувствуя облегчение.

— Не пугай меня так. — Я целую уголок ее рта, задерживаясь на несколько секунд.

Она опять стонет. Так продолжается слишком долго. Шаг вперед — два назад. Танец со смертью. Невероятно ужасный танец.

Она страдает…

Это не любовь. Я привязал ее к себе слишком крепко, и это медленно ее убивает. Это не… любовь.

Итак, я произношу эти слова. Те, что, по моему мнению, должен сказать человек, если он действительно кого-то любит.

— Все хорошо, детка. — Я с трудом сглатываю, когда слезы наполняют мои горящие глаза. — Можешь уйти, — шепчу я ей на ухо. — Ты… можешь… уйти…

Еще один стон. Я ненавижу это. НЕНАВИЖУ. ЭТО!

Если Бог так сильно хочет ее забрать, то почему просто не сделает этого?

Обнимаю Сюзанну еще час, прислушиваясь к ее неглубокому дыханию, она одной ногой в этой жизни, другой — в следующей. Она чуть булькает. Чертов предсмертный хрип.

Я сажусь и смотрю на бутылочку сублингвального морфия на ее ночном столике. Прошло несколько часов. Ей нужна новая доза. Не хочу, чтобы она страдала. Больше никакой боли.

Больше.

Никакой.

Боли.

Я наполняю шприц.

Дрожащей рукой подношу шприц к ее рту, кончик исчезает между губ, и я медленно давлю на поршень.

Отвожу руку со шприцом на тумбочку, но останавливаюсь. Сюзанна научила меня терпению, но еще и милосердию. Вновь наполняя шприц, новые слезы затуманивают мое зрение.

Я люблю ее. Люблю настолько сильно. Я — ее скала. Эти слова крутятся у меня в голове, пока я вливаю ей больше морфия… и больше… проявляя к ней милосердие.

Я лежу рядом с женой в последний раз, и этот момент исчезает с замедляющимся биением ее сердца, пока… оно не останавливается.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

А после — тишина.

— Детка? — прижимаю ладонь к ее щеке.

Она не двигается.

Безмолвная паника ползет по позвоночнику, сворачиваясь петлей вокруг шеи. Прикладываю ухо к ее груди.

И жду.

Жду биения.

Жду вдоха.

Пять.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Я жду.

Я сделал это. Я сделал это для нее. Я был ее скалой, даже после смерти.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Вот насколько сильно я люблю тебя.