— Ну вот, началось, — произнес бармен, но без видимого неудовольствия.

В качестве первого номера программы Натан Бишоп выбрал «Священника и раба» Джо Хилла, и его глубокий баритон придавал этой песне протеста отчетливо кельтское звучание, очень подходившее и к высокому очагу, и к приглушенному освещению таверны «Капитолий», и к отдаленным гудкам портовых буксиров.

Он пел:

Он ласково улыбнулся, полуприкрыв глаза; немногочисленные посетители заведения слегка ему похлопали. Песню подхватил Дэнни:

Дэнни обнял сидевшего рядом с ним трубочиста, и тот поднял рюмку. Натан Бишоп выбрался из-за столика, не забыв прихватить бутылку виски и рюмку, и присоединился к ним; тут вступили два морячка торгового флота, загремев совершенно не в лад:

Последнюю строчку они прокричали, перемежая ее хохотом, а потом бармен прозвонил в колокольчик, висевший у стойки, и объявил, что ставит всем выпивку за счет заведения.

— Глядишь, еще споем и на ужин заработаем, парни! — заорал один из моряков.

— Бесплатная выпивка — чтобы вы заткнулись! — крикнул бармен, перекрывая смех. — Таково условие.

Они набрались уже достаточно, чтобы радостно поприветствовать это заявление, и потом сгрудились у стойки, чтобы забрать дармовое угощение, и все стали пожимать друг другу руки: Даниэль Санте познакомился с Эйбом Раули, Эйб Раули — с Теренсом Бонном и Гасом Свитом, Теренс Бонн и Гас Свит — с Натаном Бишопом, Натан Бишоп — с Даниэлем Санте.

— Ну и голосище у вас, Натан, — сказал Дэнни.

— Благодарю. У вас тоже ничего, Даниэль.

— Давно у вас эта привычка — вдруг взять да и запеть в баре?

— Знаете, я родом с того берега океана, у нас там это довольно обычное дело. Тут ведь было как-то мрачновато, вам не кажется?

— Не поспоришь.

— А если так — ваше здоровье.

— Ваше здоровье.

Они чокнулись и осушили рюмки.

После еще семи рюмок и четырех песен они приступили к похлебке, которая весь день томилась в очаге. Похлебка была отвратительная: бурое мясо, серая картошка. Если бы Дэнни не знал, что это именно картофель, то побился бы об заклад, что жует опилки. Но голод им утолить удалось. Потом они сидели и пили, и Дэнни поведал легенду Даниэля Санте о Западной Пенсильвании и Томсоновской свинцовой шахте.

— Так оно и бывает, а? — Натан положил на колени кисет и стал скручивать папиросу. — Просишь чего-нибудь у мира, а в ответ всегда получаешь «нет». И тогда тебе приходится отбирать у тех, кто отобрал у других раньше и в гораздо больших, надо сказать, размерах. И тогда — вы только подумайте — тебя называют вором. Нелепость.

Он предложил Дэнни папиросу, которую только что свернул.

Дэнни поднял ладонь:

— Нет, спасибо. Я в пачках покупаю.

Он вынул из кармана рубашки «мюрады» и положил на стол.

Натан закурил:

— Откуда у вас шрам?

— Вот этот? — Дэнни показал себе на шею. — Метан взорвался.

— В шахте?

Дэнни кивнул.

— Отец у меня был шахтером, — заметил Натан. — Не здесь.

— На тех берегах?

— Да-да. — Он улыбнулся. — На севере, под Манчестером. Там я и рос.

— Мне говорили, у вас там суровые места.

— Еще какие. И повсюду отчаянно унылые пейзажи, скажу я вам. Только оттенки серого, иногда мелькнет бурый. Отец там и умер. Прямо в шахте. Можете себе представить?

— Представить, как умирают в шахте? — произнес Дэнни. — Могу.

— Он был сильный, мой отец. Вот что самое страшное в этой истории. Понимаете?

Дэнни покачал головой.

— Возьмите, например, меня. Я не из атлетов. Неспортивный, близорукий, кривоногий, к тому же астматик.

Дэнни засмеялся:

— Вы все назвали?

Натан рассмеялся в ответ и поднял ладонь:

— Лишь кое-что. Но так уж сложилось, понимаете? Я физически слаб. Если бы на меня обрушилось несколько сот фунтов земли, да еще и деревянная балка в полтонны, да еще при отсутствии кислорода, я бы сразу, не пискнув, умер.