— Не понял.

— Ты веришь в привидения?

— До сих пор не верил.

Ленокс взмахнул сигаретой.

— Ты ведь не пошел со своей проблемой к психиатру или гадалке. Ты пришел ко мне, к практикующему врачу. Ты предполагал, что это может быть опухоль, но я считаю, что это стресс. И что бы тебе ни мерещилось, этот мальчик означает что-то важное для тебя. Не имеет значения, считал ли себя когда-нибудь ребенком твой отец или нет, лично тебе предпочтительнее его детское воплощение. Или, может быть, что-то случилось с одним из твоих кузенов, о которых ты упомянул, случилось давно, но ты никак не можешь отделаться от воспоминаний.

— А может быть, — сказал Джо, — это настоящее привидение, черт бы его побрал.

— В таком случае утешься: Бог есть.

— В смысле? — нахмурился Джо.

— Если существуют привидения, значит есть загробная жизнь. Или какое-то ее подобие. Если существует загробная жизнь, тогда вполне логично предположить и наличие некоего высшего существа. Ergo [151] , привидения доказывают существование Бога.

— Мне казалось, ты не веришь в привидения.

— Не верю. Следовательно, не верю и в Бога.

Когда Грета начала кричать слишком громко, Нед заткнул ей рот. Он привязал ее к кровати, связал заодно ноги. К тому времени ее лихорадило, она бредила и заговаривалась, а он обтирал ей лоб, шептал на ухо о своей ненависти и сыпал статистическими данными, почерпнутыми в колледже, о частоте задержек умственного развития, болезни Дауна, склонности к суициду и тяжким депрессиям у детей, зачатых в результате инцеста.

«Цепочка должна прерваться», — шептал он, покусывая ее ухо. Он нежно гладил ее налившиеся груди, шлепал по лицу или щипал за шею, чтобы она оставалась в сознании, а тем временем у нее развивалась эклампсия [152] . И он не сомневался, что нет на свете женщины прекраснее этой, умершей через три часа и одиннадцать минут с начала родов.

Ее дитя, плод греха столь отвратительного, греха, отвергаемого всеми цивилизациями в истории земли, явилось на свет мертворожденным, и глаза у него были зажмурены от ужаса перед тем, что ждало его впереди.

Ленокс откинулся на спинку стула и расправил заглаженные стрелки на брюках.

— Знаешь, почему я не верю в привидения? Это скучно.

— Что?

— Это скучно, — повторил Ленокс. — Быть привидением. Представь себе, как приходится проводить время. Заявляешься в три часа ночи в место, к которому ты больше не имеешь отношения, до смерти пугаешь кошку или, скажем, хозяйку, после чего растворяешься в стене. Сколько времени это занимает — секунды? А что делать в оставшуюся вечность? Ведь, как я уже сказал, если веришь в привидения, значит веришь в загробную жизнь. Должен верить. Это неразделимо. Нет загробной жизни, нет привидений, и все мы просто падаль, корм для червей. Но если есть привидения, есть загробная жизнь, духовный мир. И что бы ни происходило в этом духовном мире, или на небесах, или в чистилище, или где там еще, я уверен, что там хотя бы немного интереснее, чем целыми днями мотаться по дому в ожидании, когда кто-нибудь придет и ты безмолвно уставишься на него.

Джо засмеялся:

— Когда ты так об этом рассуждаешь…

Ленокс писал что-то на листке рецепта:

— Пойдешь с этим в аптеку на Седьмой.

— Что это? — Джо убрал рецепт в карман.

— Хлоралгидрат в каплях. Не превышай дозу, не то проспишь месяц. Но ночью это поможет тебе заснуть.

— А как насчет дня?

— Если ты будешь хорошо высыпаться, тебя перестанут преследовать привидения и днем, и ночью. — Очки Ленокса сползли с носа. — Если галлюцинации или бессонница не пройдут, позвони мне, мы подберем что-нибудь посильнее.

— Хорошо, — сказал Джо. — Я все сделаю. Спасибо.

— Не за что.

После ухода Джо Ленокс закурил сигарету, заметив уже не в первый раз, как пожелтела от никотина кожа между указательным и средним пальцами правой руки. Ногти были тоже желтые. Он не обращал внимания на младенца, который сидел, дрожа, под смотровым столом. Девочка сидела там все время, что он провел с Джо Коглином, она раскачивалась из стороны в сторону и непрерывно дрожала, пока ее отец лгал о том, что загробный мир слишком скучное место для привидений. Теперь глаза у нее были открыты — не то что тогда — и лицо не сморщено. Рот у нее был как у матери, но остальные черты лица она унаследовала от Ленокса.

Нед Ленокс сел перед ней на пол, потому что не знал, сколько она у него пробудет, а ему нравилось ее общество. В первые годы после того, как он убил ее и убил ее мать, она являлась к нему каждую ночь, ползала по полу, по постели, несколько раз даже по стене. В первый год она приходила молча, а на второй — начала громко плакать, пронзительно, как голодный ребенок. Чтобы пореже бывать дома, Нед до изнеможения работал, ходил по вызовам, в итоге даже сделался полевым хирургом Семьи Бартоло и их друзей из криминального мира. Последнее нравилось ему больше всего. Он нисколько не романтизировал людей вроде Джо Коглина и жизнь, которую они вели, — она была пронизана алчностью и страхом наказания, и люди, ведущие ее, либо сами умирали жестокой смертью, либо заставляли умирать других. Не было никаких высших принципов, никаких моральных кодексов, кроме тех, что служили личной выгоде, создавая одновременно иллюзию совершенно противоположного — будто бы все делается для дальнейшего процветания Семьи.