Да нет, это и не стекло. Звуки оборванные, стучащие. Мелодии нет, растворилась в нарастающем грохотании...

Ударник работает?

Ясно, это и не звуки вовсе, а стуки...

Но и стуки-то — не стуки. Переливчатые стуки, а вот и колокольчатые.

Наконец, кажется, уловил, в чем дело.

Гремят рассыпанные горохом маленькие африканские барабанчики. Как у диких племен в праздники. Ритуальные танцы под там–тамы... Слышал не раз. По телеку. А вот и треугольник вступил. Оркестровый треугольник. Колокольчатый...

Ну, ясно...

Минут десять неистовствуют ритуальные барабанчики. Вот уж конца им нет...

Кэрен молчит завороженно. Глаза ее сияют.

Ритм и в самом деле завораживает... Вначале Андрейка прислушивался недоуменно, с любопытством, и только. А сейчас как в гипнозе. Ноги–руки дергаются...

Барабанчики вдруг затихли, и Кэрен шагнула к тростниковой занавеси и откинула ее.

— Барри—и, прошу, — пропела она с категоричностью хозяйки. — За сто–ол!

Андрейка взглянул в приоткрытый проем и оторопел: в гостиной, где играл неизвестный ему Барри, стоял рояль. Настоящий, на полкомнаты, рояль. Белый. В солнечных бликах. И больше ничего.

Андрейка не удержался, подскочил к дверям, за которыми не могли же не таиться барабаны, оркестровый треугольник, ксилофон... Сам ведь слышал. Пусто. Ничего, кроме рояля... У Андрейки стали мокрыми ладони.

Может, это одичавшая пианола? Сама стучит—–играет?..

Барри бросил, не оборачиваясь: «У меня еще шесть минут... » И продолжал. Руки его летали над клавиатурой концертного рояля, летали виртуозно. А концертный рояль сыпал и сыпал барабанным горохом...

Кэрен взглянула на Андрейку искоса.

— Что с вами, Андрэ?

Андрейка прижал влажные руки к щекам:

— По-моему... я схожу с ума...

Кэрен кинулась к нему, как кидаются к испуганному ребенку.

— Что с тобой, Андрэ?! Что с тобой, малыш?!

Он произнес белыми губами:

— Это... рояль?..

— Мы репетируем, Андрэ!.. Барри играет, я пою и танцую «вертолет»... Не видел никогда? «Брейкданс»... Не может быть, чтоб не видел! — Чтоб отвлечь мальчика от чего-то, может быть, действительно ужасного, она вдруг встала на руки, затем на голову, потом на шею и принялась быстро–быстро вращать ногами в синих, с резинками у щиколоток, шароварах.

— Похоже на вертолетный винт?

Вертолет был тяжеловат: спортивные брюки обтягивали бедра Кэрен, они были такой ширины, которую Андрейка впервые увидал лишь в Канаде. Странно ужасно!

Кэрен вскочила почти легко, раскрасневшаяся, чуть взмокшая.

— Никогда не видел брейкданс? Честно?.. Тогда расскажи, Андрэ, откуда ты взялся?

Кэрен была так встревожена и по-матерински участлива, что Андрейка, внезапно для самого себя, принялся рассказывать, откуда он взялся...

В завершение он произнес тоном самым беззаботным:

— Такой мой этот ваш брейкданс... Назовем его брейкданс «Аэропорт». Хорошо?

Кэрен быстро открыла холодильник, вытащила оттуда помидоры, огурцы, лук. Торопливо нарезала, залила маслом, которое называлось с никогда не виданным Андрейкой самохвальством: «Браво!». Поставила плетенку с хлебом. Глаза у Кэрен, оказывается, синие и неподвижные. Какая-то тоска в них, даже боль. Она замечает устремленный на нее взгляд Андрейки, спрашивает:

— Что ты?

— У вас глаза как у моей бабушки, когда она провожала меня в Москве, в аэропорту «Шереметьево»!

А вот вышел к ним и Барри. Лет ему под тридцать. Старик! Но веселый.

— Кэрен, поскольку ты гостю почти бабушка, то я, значит, дедушка.

— Ох, не надо! Мой дедушка окончил жизнь в тюрьме... Вы же просто шкипер с пиратского фрегата. Их тоже не миловали...

Все захохотали, кроме Барри.

Андрейка вглядывался в широкое крестьянское лицо с аккуратно подстриженной рыжей шкиперской бородкой. Правда, у шкиперов никогда не было очков с толстыми линзами и затейливо изогнутыми дужками. И конечно, они не носили накрахмаленных рубах с воротниками такой белизны и свежести, что было непонятно, как можно было остаться столь ухоженно–чистым в доме, где штукатурка осыпается от каждого удара двери, а с потолка все время что—то крошится в кружку с чаем.

— Только что из России? — повторил «шкипер» удивленно, протянул Андрейке большую натруженную руку и сказал, что спать Эндрю может вот на этой рухляди в гостиной. Рухлядь, правда, без ножки, но он починит. Голос у «шкипера» ранящий, горловой, с клекотом и сипением, похожий на отцовский. Или это так ему кажется.

Барри вернулся к роялю, сел за него, и... снова квартиру наполнила барабанная россыпь.

Андрейка побелел.

— Извините. У меня весь день... галлюцинации.

— Го–осподи, Бог мой! — воскликнула Кэрен. — Случись такое со мной, я бы просто умерла.