«Анархисты» не ответили, успокоено вслушиваясь в тихие звуки; сидели неподвижно, как в концертном зале, звуки были напряженно–скрипящими, царапающими, словно сани мчали то по талому снегу, то по земле, и тут только зазвучала песня, похожая на плач.

Андрейка не разобрал первых слов и вполголоса спросил сидящего рядом, о чем песня.

— «Бетонные джунгли», называется, иначе «Тюрьма»... Ты сидел в тюряге?.. Ну, так у тебя еще все впереди, парень...

Но сани с грустной песней опять подмял грохочущий товарняк.

Казалось, гитарные струны рвались и кто-то размеренно бил его, Андрейку, палкой по голове.

Он почувствовал боль в висках. Обхватил голову руками...

— Хелло! — проорал в ухо сосед. — Слушай! Умные слова. Только у нас можешь услышать умные песни. У остальных — слюни: Love! Love! Love!

Но тут врубили еще громче.

Андрейку вынесло из квартиры, как ураганом. Он кинулся по грязной, заплеванной лестнице вниз. Зацепившись носком кеда за выщербленную ступеньку, полетел вниз; разбился бы, если б не успел ухватиться за ржавые решетчатые перила. Огляделся. Стены были расписаны углем, слова бранные, почище тех, что красовались на белой майке девчушки–панка. Рисунки странно однообразны. Андрейка еще не знал о существовании назойливого искусства «граффити», загадившего вагоны Нью–Йоркского метро.

Стал смотреть под ноги: голову сломаешь...

Из двери, ведущей на один из этажей, доносилось нечто похожее на песню. Скорее, это был речитатив, и очень внятный. Электрогитары не заглушали слов. Кто-то втолковывал свое с большой убежденностью. И барабан подтверждал своим гулким «бам!», звучащим, как «так!».

Люди живут в страхе,

Сжавшись, как мыши, в своих норах. Так!

И знаешь, что я тебе скажу:

Наше заброшенное жилье

Выглядит лучше их красивых домов,

Из которых они боятся высунуть нос,

Когда наступит темнота... Та–ак! Конечно!

А мы здесь живем

И мы не боимся никого и ничего.

Мы — свободны...

Барабан вдруг потерял силу, рассыпал горохом свои так–ти–та–та–а–ак, вроде бы смеясь над уверенностью певца.

В полумраке коридора Андрейка разглядел согнутые фигуры. На каменном полу сидело пятеро молодых черных ребят. Они вяло играли в карты.

Андрейка хотел было уйти, но из магнитофона, стоящего у стены, зазвучало:

... Город — это джунгли. Что делать?

Жизнь доводит человека до грани.

За горло берет. Но я попытаюсь не потерять голову...

Один из парней выключил магнитофон, оборвав песню на полуслове, и окликнул Андрейку.

— Хелло, чего надо, asshole , так тебя этак... Мотай отсюда, белая вша!

И Андрейка снова побежал по узкой и бесконечной лестничной спирали, засыпанной обвалившейся штукатуркой, окурками, грязью. Все вниз и вниз. И почти у входа наткнулся на группу странно одетых парней и девчонок... В этом старом полуразрушенном доме все было странным. Однако ребята выделялись даже в таком доме. На китайце с растрепанными африканскими губами майка с восходящим солнцем. У другого расписана иероглифами. Гуськом тянулись и белые, и карибские негры, черные, как московские трубочисты, которых Андрейка помнил по картинкам деда. За ними испанцы или португальцы... Такой Вавилон Андрейка видел только в торонтском автобусе, где каждый пассажир с другого континента.

— Это что, клуб? — спросил Андрейка у парня в очках, который никуда не торопился.

— Это?.. Это — «музыкальный ящик». — Он улыбнулся. — Собираются ломать. Нас переселили. В другую «общагу»... Хочешь приткнуться?.. Живи! Пока снесут, берут помесячно. Не смотрят уж, студент или не студент...

Какая-то ширококостная девушка в спортивных шароварах, остриженная под мальчишку, заметила красный расклеившийся гребень на Андрейке и захохотала, взъерошила его петушиный гребень. Рука у нее мягкая.

— Ты здесь живешь?..

— Не знаю, — признался Андрейка.

Она улыбнулась в ответ, взяла его за плечи и почти втолкнула в огромную квартиру, где тоже крутился магнитофон. Правда, где-то за дверью. Ничего не рычало, не пугало; разве только мелодия, заполнившая вдруг комнату, была тревожной.

«Кто эта девушка, которая постоянно с тобой? — пел высокий женский голос. Волнение в нем было столь сильно и глубоко, что Андрейка затих. — ... Не я, а она постоянно с тобой... »

— Меня–а зовут Кэрен, — сказала широкая грудастая девчонка. Нет, даже не сказала, а, скорее, пропела. И голос тот же, что на пленке. Она исполняла? — А тебя–а?.. Минуточку, Андрэ. — Она быстро, тихо, без слов раздала своим китайцам, неграм и испанцам какие-то папки. Оказалось, ноты. И те тут же ушли...

— Что это за интернационал? — спросил вполголоса Андрейка, чтоб, завязав разговор, уйти от саднящих душу расспросов...

Кэрен приложила палец к своим сочным лиловым губам. Мол, помолчи!

В тишине, за тростниковой занавесью, под дверным проемом, послышались звуки, ни на что не похожие. Там репетировал струнный оркестр, что ли?.. Да нет! То ксилофон заспешил куда-то нервно, то зазвенело стекло, точно играли на бутылках. Э, да это как на школьном «капустнике», который устраивала бабушка. Его, Андрейкин, номер назывался «стаканное соло». Вода в стаканах на разном уровне — полная гамма...