— Нет, в дом не получится, там уже обыски были.

При слове «обыск» Пахомова слегка побледнела, и со вздохом подвинула свёрток Травину.

— Хорошо, побудут пока у меня, — сказал тот, — на днях занесу, скажи только, куда и кому.

В 1885 году на Оленьем валу по заказу купца Овчинникова архитектор Ушаков построил одноэтажный кирпичный корпус ювелирной фабрики. Через шесть лет фабрика переехала по другому адресу, а пустующее помещение вскоре переоборудовали под ресторан. Дела в заведении шли так себе, но перед войной помещение расширили за счёт пристроек, левую часть надстроили вторым этажом, а со стороны главного фасада сделали три входа, два из которых выделили козырьками и пилястрами. Появилась новая вывеска — «Ресторан-варьете 'Тиволи».

«Тиволи» имел бешеный успех, внизу, за столиками, сидели ведущие артисты московских театров, ложи облюбовала городская знать, присматривавшая себе содержанок из танцующих на сцене, а Иосиф Ермольев, один из первых российских режиссёров, снимал в ресторане свои фильмы.

Революция на время разогнала публику, превратив ресторацию в площадку для коммунистических собраний, в двадцатом здесь даже выступал Ленин, но, когда нэп набрал обороты, «Тиволи» передали в аренду коммерсантам, и всё вернулось — и полуголые танцовщицы, и шампанское рекой, и новая знать. На кругу стояли рысаки с повозками, поджидая богатых клиентов, и те не скупились, брали самое лучшее.

Ковров подъехал к зданию варьете на извозчике и торопливо забежал в подъезд. Моросил мелкий дождь, в лужах отражались фонари и яркая вывеска, швейцар в ливрее и с красным бантом на груди распахнул дверь, кланяясь клиенту. Николай кинул ему серебряный рубль, отдал гардеробщику плащ и прошёл в залу.

— Нижние столики все заняты, товарищ, — подскочил к нему метрдотель, — прошу, в бельэтаже есть несколько свободных мест.

— Меня тут, братец, ждёт господин Гершин. Я — Ковров.

На лицо метрдотеля наползла слащавая улыбка.

— Как же, Семён Михайлович предупреждали-с, только они наверху, вниз не спускаются. Эй, ты, проводи уважаемого товарища в пятую ложу.

Проходивший мимо официант кивнул, и направился к лестнице, краем глаза следя, чтобы гость не отстал. Они поднялись на второй этаж, от лестничной площадки начинался коридор, шедший полукругом, с дверьми, ведущими в ложи. Рядом с дверью, на которой висела бронзовая цифра «5», официант остановился, поклонился, получил рубль, и отправился обратно.

— Это ж сколько мелочи с собой таскать приходился, — вздохнул Ковров, и открыл дверь.

В небольшом помещении открытый проём выходил в сторону сцены, на которой под аккомпанемент скрипки и фортепьяно какой-то человек с лицом, измазанным белой краской, пел высоким неестественным голосом. Перед проёмом стоял столик на шесть персон, уставленный бутылками и закусками, за ним сидели Шпуля и Радкевич.

— Прошу, милостивый государь, — Гершин показал Коврову на свободный стул, — не стесняйтесь, всё оплачено, так сказать. У нас здесь по-простому, угощайтесь.

Николай не заставил себя ждать, уселся, налил вина. Повисло молчание, Шпуля смотрел на сцену через пенсне, Радкевич ожесточённо расправлялся с куском окорока, отрезая большие куски. Ковров есть не хотел, тем не менее он положил на тарелку тарталетку с икрой, подметил, что у бывшего офицера бокал наполнен сельтерской, хотя выглядел Радкевич так, словно выпил. Белолицый на сцене наконец прекратил завывать, раскланялся, сорвав овации, и ушёл. Заиграл канкан, из-за кулис выпорхнули женщины в чулках с подвязками и голой грудью, затрясли ногами, Радкевич оживился, отвлёкся от еды.

— Хороши, — сказал он. — Не желаете, господин Ковров?

— Такого добра рядом с Пассажем пруд пруди, — Николай наконец положил тарталетку в рот, прожевал, белужья икра была свежей и в меру солёной, тесто песочным и пресным, — при большевиках гигиена поднялась на новую высоту, хоть в чём-то они преуспели.

— И не говорите, — поддержал Гершин, — тут не отнимешь, больницы открыты для трудящихся масс. Кстати, о них, точнее, о вас. Надолго в Москве решили осесть?

— На год, — не раздумывая, ответил Ковров. — Помещение оплатил, на обустройство потратился, у здешней милиции пока что претензий ко мне нет, а в Петрограде примелькался, интерес ненужный возник. Я с тонким товаром работаю, он доверия между покупателем и продавцом требует, а его, кроме посредника, никто обеспечить не может. Главное — репутация.

— Отлично сказано, — Гершин налил себе ещё вина, выпил залпом. — Ещё год назад здешние антиквары в цене были, но сейчас к ним доверие упало. Кого-то замели по пустяку, а есть которые стучат, к ним только если случайный человек придёт.

— Мои расценки простые. Если товар обычный, ходовой, то два процента беру за осмотр и удостоверение, с картинами и гобеленами сам не работаю — слишком много фальшивок, специалистов со стороны привлекаю, из галереи Третьякова, к примеру. Ну а если вещички действительно ценные, которые в аукцион не понесёшь, то тут уж зависит от того, с кем сговорюсь. Лучше с покупателем, у кого деньги, тот и музыку заказывает. Если у вас сомнения есть, могу нескольких в Харькове и Петрограде назвать, они подтвердят, что работаю я честно, интерес клиента выше своего ставлю.

— Спросили уже, — сказал Радкевич, — иначе не встречались бы.

— Тогда, господа, за чем дело встало? Пустые разговоры — дело хорошее, на баб голых поглазеть, вина выпить завсегда готов, но денег на этом не заработаешь. Сегодня отдохнём, а потом и к делу перейти надобно.

— Пойду освежусь, — Гершин поднялся, чуть покачнулся, — а как вернусь, обо всём сговоримся.

Он вышел, тяжёлая дверь на секунду выпустила из коридора женский визг и хохот. Радкевич отпил воды, побарабанил пальцами по столу.