Шрифт:
Так что все мои душевные и физические силы теперь уходили на подготовку к финалу.
Но вдруг начало подводить здоровье. Не проходящая общая вялость, муть по утрам вплоть до тошноты, всё тело будто перестало меня слушаться, с трудом выполняя совершенно обычные для меня нагрузки, постоянно дико хотелось спать, а как ляжешь – было не уснуть.
Но я сцепляла зубы, злясь на саму на себя и списывая эти тревожные признаки на психологический мандраж, и через силу делала то, что должна. Пока не упала в обморок прямо посреди тренировки. Меня отправили к врачу, там я сдала анализы, и аккурат накануне финала узнала, что беременна. Шесть недель.
Я была в таком ступоре, что просто не могла это осознать. Что делать? Куда бежать?
Что???
Написать Лёвке? Я не могла. Я просто не могла вот так запросто сообщать подобное в пошлой смс. Тем более мы были в ссоре, за целый месяц переписывались лишь раз, и то по моей инициативе, и это жутко меня обижало в глубине души, хоть я и гнала это чувство подальше, чтобы не расстраиваться лишний раз во время отборочных соревнований.
Но вот именно в тот момент обида меня захлестнула. Он месяц живет без меня и не парится, а тут я с такими новостями?! Нет! Скажу, только когда помиримся. Если помиримся…Может ему уже и не сильно надо!
Маме звонить?!
Да просто страшно…
Я вдруг почувствовала себя такой беспомощно одинокой. По моим ощущениям мне совсем некуда было пойти, не с кем поделиться. Я одна.
Вечером ко мне зашла наша хореограф, отвела к себе попить чай, успокаивала, настраивала на финал, и …пыталась аккуратно выяснить, что я намерена с этим делать…
«Ты же понимаешь, что, если рожать, то ни о каком летнем контракте, Гулико, не может быть и речи»… «Я тоже была молода, мы все через это проходим»… «Жизнь артиста – особенная жизнь, в ней много жертв, но и много радостей»…
О, да, я всё понимала. Только осознать пока не могла.
На следующий день был финал. Я выиграла и получила свой контракт. Подписывала дрожащей рукой, но дрожь эта была не от радости, а от того, что я не очень хорошо представляла, что со мной будет, если я его не исполню.
Через сутки мы прилетели в Краснодар. Всем, кто участвовал в конкурсе, дали неделю отгулов, и с самолета меня встретил отец, чтобы отвезти домой. После праздничного семейного ужина в честь моей победы, на котором я не смогла выдавить из себя и трех улыбок, мать насела на меня в попытках узнать, что произошло, и почему я такая кислая.
И я рассказала, краснея и сгорая от переживаний и стыда. Всё выложила, так как слушала она на удивление внимательно и почти не перебивая. Рассказала, что врала им, что порвала с Лёвой, что уже год почти мы живем вместе, что расстались месяц назад из-за Гелы и моего вранья, и что нахожусь на седьмой неделе беременности.
– И как ты будешь от него рожать, если вы расстались, - вкрадчиво поинтересовалась мать, - А если не помиритесь? Он зеленый совсем, учится, оно ему надо сейчас?
– Я не знаю-ю-ю, - проревела в подушку.
– А контракт как же? – тем же тихим пытливым тоном.
– Не знаю я, - повторила сдавленным шепотом.
– Дочка, если будешь рожать, то и мы с отцом можем помочь, мы не бросим, но это всё равно хоть года полтора надо дитю отдать...
– Я понимаю, я всё понимаю…!!! – всхлипнула в подступающей истерике.
– А ты сама-то как хочешь? Ты Лёвке говорила?
– Н-нет, нет ещё…
– А хочешь дитя-то? Это не игрушка, на всю жизнь, - поймала мама мой взгляд, будто заглянула в самую душу, а у меня только вообще градом слёзы полились, цепанула внутри что-то и глазами своими черными, и словами.
– Мне всего девятнадцать…- сдавлено пробормотала, - Я…Я…
Разревелась до судорог. Мать села рядом на кровать, стала гладить мою спину.
– Доча…шесть недель…Там ещё и сердечка-то нет. Может завтра сходим к Ирине Константиновне, она таблеточку даст и всё…Я в своё время пила, когда узнала, что отец твой уже нашел себе, где сына нажить. Там ничего страшного, просто как болезненные месячные. Никто и не узнает.
43. Гулико
Ночью, после разговора с матерью, совсем не спалось. Тяжелые, многотонные, удушающие мысли, калеча, ворочались в голове, отравляли кровь, давили на грудь камнем жуткого предчувствия. Я убеждала себя, что так правильно, молилась, просила прощения у души своего малыша и, тихонечко плача, обещала, что мы обязательно встретимся…Обязательно! Просто не сейчас…Попозже. Сейчас не время совсем.
Почему –то я представляла себе именно мальчика. Сероглазого, с льняной растрепанной челкой, упрямо поджатыми губами и ямочками на персиковых щеках. Представляла сорванца, как две капли похожего на Лёвку в детстве, представляла, что он плачет вместе со мной, утыкаясь курносым носом мне в грудь и крепко обнимая за шею тонкими ручонками.
К утру все внутри физически болело от того, как тяжело и страшно, но я не видела другого выхода. Правда, не видела. Если бы мне сказали, чем это кончится…Но никто не знает наперед последствий своих поступков – может лишь предполагать. И я предполагала, что выбор мой очевиден, хоть он совсем и не простой.