Стоило шторму утихнуть, как те сразу среагировали и смогли спасти вражеских моряков, а то было бы совсем уж негуманно наблюдать за тем, как они тонут. Из целой эскадры кораблей выжило всего сто двенадцать человек. Ни один корабль не уцелел. Выживших выловили, отпоили водкой. К сожалению, треть пришлось отправлять к врачам, причём ранений у них не было. Умом тронулись бедняги. Один из двух капитанов, что выжили в том буйстве, кое-как вернув способность говорить, спросил у командира судна, которое их спасло:

— Что это было?! Что произошло с нашими кораблями?!

На что капитан третьего ранга Захарченко ему ответил, мол, это Нептун нас хранит, и лучше вам не соваться на наши территории. Нептун у нас свой, северный и он чужих не любит!

Я даже повертел лист, надеясь, что продолжение этого диалога будет где-нибудь на обратной стороне. Но нет, не потешили они моё любопытство. А жаль. Уже представляю, как эту фразочку раздует жёлтая пресса. По крайней мере, пропагандисты, как я понял, уже работают вовсю. А фотографии с перепуганными и мокрыми немецкими моряками уже отправлены в газеты, в том числе европейские, со всеми нужными приписками. Я даже поймал себя на мысли, что неплохо бы отправить всех военнопленных моряков обратно домой. Пусть рассказывают, каково это воевать с русскими.

Эти перепуганные матросы сработают лучше всяких пропагандистов. Причём им и деньги на кормёжку переводить не надо. Как бы их свои же в психушку не отправили с такими рассказами. Так, на всякий случай, чтобы не подрывали боевой дух немецко-французских вооруженных сил. Ну, будем надеяться, что немцы и французы на наш север зариться больше не станут. Они-то надеялись, что мы как колосс на глиняных ногах, но пока что ярких побед, вызывающих оторопь у противника, с нашей стороны больше. Ведь та самая третья стопка со зверствами врага описывает, как правило, нападения на мирные поселения и те столкновения, где у врага серьезный численный перевес. По крайней мере, мотивации у наших солдат много. Они готовы биться до последнего, готовы идти до конца, вцепиться в глотку врагу и даже ценой своей жизни давать такой отпор, чтобы немцы даже и не помышляли больше о том, чтобы возвращаться на нашу землю.

Но все-таки, даже при успешной эвакуации войск не все проходило так гладко, как хотелось бы. Некоторые подразделения отставали, отрывались от своих. Или, вступая в бой с польскими сепаратистами, отходили в лес.

Много было отчётов о том, как наши солдаты, даже после поражения, или неудачного отступления, возвращались, чтобы продолжать борьбу. Затаивались в полях с рожью. Пускай их было даже два-три человека, но, если они были вооружены, они всё равно били немцам в спину. И пускай после этого погибали, но уносили за собой не меньше вражеских солдат, а главное наносили серьёзный ущерб вражеской морали.

Когда я читал такие отчёты, у меня начинало чаще биться сердце в груди. С одной стороны, с гордостью за наших парней. С другой стороны, с горечью, что такие прекрасные люди решили таким образом закончить свои жизни. Да, ярко, с большой пользой для страны. Как минимум, боевой дух немцев такие солдаты подрывали очень серьёзно. Но мне было бы приятнее, если бы они продолжали жить, воспитывали бы сыновей и личным примером показывали бы, что такое быть настоящим мужчиной, настоящим героем, настоящим отцом. По крайней мере, в моём мире, целому поколению детей войны, отцов очень не хватало.

От чтения бумаг уже мурашки в глазах. Опять килограммы бумаг, требующих моей визы. М-да… И чего я опять жалуюсь? На самом-то деле я уже не представляю себя без этой работы, и не сумел бы от неё отказаться. Любая бумага, получившая мою подпись, превращается в документ, за исполнением или неисполнением которого стоят сотни, а то и тысячи людей. Вот тут поневоле научишься не просто скользить глазами по тексту, а внимательно изучать, оценивая последствия.

Вот только, глаза устают.

Попытался припомнить методику, которой нас учили при работе в архиве (прикрыть веки, а потом вращать глазами по часовой стрелке) едва не пропустил тонкое, какое-то мышиное шебуршание в дверь кабинета. Так скребется только мой второй секретарь. Он ещё не научился входить к императору без стука.

— Да? — не очень приветливо отозвался я. Если секретарь скребется, значит, кто-то просится на прием. Не из тех, кто имеет право входить без доклада, но кто-то важный.

Секретарь, осилив створку двери, проник в мой кабинет ровно наполовину.

— Что там у вас? — недовольно спросил я. Конечно, скромность украшает, но если из-за неё теряются драгоценные секунды, а то и минуты, это уже плохо. Подожду денька два. Если парень не научится все делать быстро, прикажу заменить.

— Ваше величество, к вам на прием девушка. Говорит, лично знакома, — растерянно сообщил секретарь.

Если лично знакома…? Видимо, хорошо знакома, если её пропустили сквозь охрану и позволили прийти в приемную императора.