Эмори во все стороны вертел письмо, но никак не мог разгадать код. Даже блестящее знание французского не помогло, и он попросил Аннели прочесть ему письмо вслух.

Но она скорее мешала, чем помогала, поскольку он не сводил глаз с ее нежных, как лепестки розы, губ, тонких бровей, сходившихся на переносице, когда она пыталась сосредоточиться, с выделявшейся под рубашкой округлой груди. Все попытки разобраться в письме кончались очередной вспышкой страсти со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Бэрримор, считавший себя непревзойденным знатоком французского, уверял, что не знает никого в Уайтхолле, кто под именем Ренара или еще каким-нибудь мог поддерживать тайную связь с французами, и поклялся по возвращении в Лондон сделать все возможное и невозможное, чтобы разоблачить предателя. Эмори полагал, что в этом нет особой необходимости, поскольку предатель сейчас наверняка находится в Торбее, куда они скоро прибудут.

— Дюрок, — бормотал Эмори. — Кто, черт побери, этот полковник Дюрок и почему его имя кажется мне знакомым?

— Может быть, потому, что ты произносишь его уже в тысячный раз, — предположила Аннели, — даже шепчешь во сне? И это несмотря на мои усилия тебя отвлечь.

Она отвлекала его и сейчас, сидя у него на коленях. Часы пробили пять, когда Аннели проснулась и увидела, что Эмори сидит за столом и просматривает бумаги. Когда она подошла, Эмори не поднял головы. Тогда она села к нему на колени, прижавшись к его сильному, горячему телу.

Он обнял ее, поцеловал в затылок. Ее волосы слегка пахли ромом, потому что она вымыла их в бочонке, который Диего позаимствовал в кладовой. Ничего более подходящего не нашлось.

— У меня такое ощущение, что мы все еще плывем в тумане, — тихо произнес Эмори, — Совершенно не зная, что нас ждет впереди.

Она вздохнула и устроилась поудобнее.

— Быть может, их план уже сорван. Я вообще не представляю, как можно бежать с «Беллерофонта». Ты же видел: он взят в кольцо военными кораблями с пушками и солдатами. Невозможно пробраться в порт незамеченным, точно так же как и бежать из него. Когда мы уплыли, в заливе круглосуточно находились корабли. Сейчас их должно быть в два или три раза больше, и если даже кому-то удастся перелезть через борт, его все равно заметят.

— Наполеон не умеет плавать. Он до смерти боится утонуть даже в собственной ванне.

— Тогда остается только захват с моря: Но чтобы помочь Бонапарту уйти от британского флота, понадобится еще одна армада, а это уже грозит военным столкновением. Хотелось бы знать, почему он сдался.

Эмори откинулся в кресле и задумчиво гладил волосы Аннели.

— А главное, почему сделал это с такой легкостью, хорошо понимая, что его могут повесить.

— Возможно, он надеялся, что этого не случится, если он добровольно отдаст себя в руки британских властей.

— После Эльбы он поклялся, что сделает все, только бы не попасть снова в тюрьму. Генерал Монтолон опасался, как бы он не покончил с собой после Ватерлоо.

— Тогда всем было бы легче. Эмори покачал головой.

— Он счел бы это трусостью, даже низостью.

— Я как-то читала, что Наполеон вообразил себя богом, а значит, бессмертным, и решил, что, если даже его убьют, он вновь возродится, только уже в другой оболочке. Скорее всего он просто сумасшедший. Его надо упечь в дом для умалишенных, и пусть он станет их императором.

Эмори уставился на нее.

— Что ты сказала?

— О сумасшедшем доме?

— Нет, до этого. Она сдвинула брови.

— Что он вообразил себя богом?

Эмори выпрямился, спустил Аннели с колен, взял письмо и долго, с удивлением смотрел на него.

— Не может быть, — пробормотал он. — Не может быть, черт возьми. Дюрок, негодяй! Ты думал, тебе это сойдет с рук?

Он вскочил, быстро оделся, сунул ноги в башмаки.

— Что случилось? Ты что-нибудь вспомнил? — спросила Аннели.

Он посмотрел на нее и перевел взгляд на круглое окошко. Небо было серым с фиолетовой полоской вдоль горизонта, море — все еще черным, но скоро рассвет, и, если Эмори не ошибся в расчетах, до Торбея осталось меньше сорока морских миль.

Он подошел к Аннели, взял в ладони ее лицо, крепко поцеловал.

— Я говорил, что люблю тебя?

— Мне так приятно слышать это снова, но…

— Говорил, что ты смелая, красивая, умная, и я хочу, чтобы ты мне родила много детей, и чтобы они были такими же умными, смелыми и красивыми, как ты?