– - Есть. Сахару есть десять кусков.

– - Ну, ну! Это завсем будет хорошо. Садитесь, пожалуйста. Я буду ставить самовар. Зараз! а она вас займет. Она у меня в гимназии училась; должна была кончить, а теперь...

Борисов уже снял свое снаряжение, шинель и сел подле стола на табурет.

При свете лампы он разглядел Хаима Струнку. Струнка был небольшого роста с маленькой рыжей бородою и жидкими рыжими волосами на голове. Маленький острый нос его словно нюхал воздух; маленькие черные глаза, быстро бегали, словно тараканы.

Он кивнул рыжей головою и прошел назад в сени, сказав:

– - Буду самовар ставить.

Борисов закурил папиросу и обратился к девушке:

– - Вас только двое и есть?

– - Нет, нас много, -- ответила Лия.

– - Ой, много!
– - отозвался из сеней Струнка, жена и маленького Ривка уехали. Я отправил их у Вильна. Там у меня брат есть, а сам тут остался с Лией. Она не хотела меня бросить, о-о-о!
– - словно простонал он из сеней, а Лия сидела неподвижно и смотрела широко открытыми глазами на Борисова.

– - А чем занимается ваш отец?

– - Он сапожник.

– - Так маленькая починка, -- опять откликнулся Струнка.
– - Немного починял сапоги, немного паял и лудил, делал маленького гендель и жили... и к чему этого война?

Лия сидела молча. Разговор оборвался. Лампа тускло светила и мигающим светом освещала грязные стены, груды подушек на постели и недвижно сидящую Лию.

– - Ну, делай чай!
– - сказал Струнка, внося в комнату и ставя на жестяной стол самовар.

Лия поднялась, подошла к висящему шкафу и достала из него рыбу, хлеб и посуду.

– - Кушайте, пожалуйста, -- сказал Струнка, садясь у другого конца стола на стул.
– - Лия, налей чай.

Лия молча встала, налила две кружки чаю, пододвинула одну к Борисову, другую отцу, отошла к своему месту и опять села, завернувшись в платок.

– - Ох, ох!
– - вздохнул Струнка, придвигая к себе кружку чая и встряхивая головой. -- Эта война, будь она не ладна, таково несчастье, которое посылает Господь только на испытание людям. Что теперь будет, что теперь будет?.. Для всех разорение.

– - Всем худо, -- сказал Борисов.

– - Всем худо, а нам хуже всех, -- услышал он вдруг нежный заглушённый голос.

Он оглянулся на девушку и увидал, как вспыхнули её глаза и как она крепче завернулась в платок, нервно передернув плечами.

– - Почему?
– - машинально спросил он, уже предчувствуя ответ.

– - О, правда, правда, -- сказал. Струнка, отодвигая кружку.
– - А почему? Потому что мы евреи...

Он глубоко вздохнул, потом поднял свою маленькую голову, причем нос его словно воткнулся в воздух, и заговорил торопливо, мигая воспаленными веками.

– - Вот послушайте, пожалуйста. У меня теперь сын Мойша, и Лейзер, и Аарон, и совсем небольшой Лейба, которому было всего только семнадцать лет. Ну? И Мойша солдат и стоит у форта номер восьмой. Лейзер тоже солдат, и я завсем не знаю, где он. Может быть, под Краковым или Перемышля. Аарон тоже солдат, и его убили, как только началась война, а теперь мой младший Лейба... Что сделал Лейба? Шел мой Лейба, -- и в голосе Струнки послышались слезы.
– - Ну, и ничего себе -- шел. И вдруг идут немцы, и они схватили его и говорили ему: "веди нас". Ну, он завсем испугался и пошел с ними, а тут нападали казаки, и немцы убежали, а моего Лейбу взяли и говорят: "Ты шпион". Ну, а какой он шпион? Что будет делать маленький еврейский мальчик, если его будут захватывать солдаты, махать над ним саблями, ставить ему у самого лица пистолет и кричать: "убью!"? Говорите, пожалуйста, что он мог сделать? И тогда его схватывают и говорят: "ты шпион". А потом приедут казаки и скажут: "ну, Струнка, веди нас на фольварк Маевского", и я поведу их, а нападут немцы, схватят меня и будут говорить: "ты шпион". Где же правда?

– - Что же Лейба?
– - спросил дрогнувшим голосом Борисов.

– - Ну, что же, -- грустно махнул рукой Струнка, -- его взяли, потом отправили в Варшаву и что с ним -- я совсем не знаю. Может, его уже повесили... Да, да...

До слуха Борисова донеслось легкое всхлипыванье. Он оглянулся. Лия наклонила голову, и её плечи вздрагивали.

– - Отчего вы отсюда не уедете?
– - сказал Борисов.

– - Уехать?
– - Струнка покачал головою.
– - Мы не уедем, я им всем говорил: уезжайте, пожалуйста, а я останусь, здесь мой Мойша, я хожу к нему, я его видаю. Спасибо господину командиру, он меня не гонит, и я Мойше приношу кушать и для господина командира делаю всякие услуги. Ну, а когда Мойше погонят дальше, или, если не дай Бог, Мойше убьют, то я вместе с моей Лией тоже уеду, а теперь не могу. Все у меня тут: вот я от моего тателя имел этот домик и жил тут, и работал, и тут стояла наша корова, и тут моя Ривка имела свой огород, и здесь я работал. Тут родились и Мойше, и Лейзер, и Аарон, и Лейба, и Лия, и Ривка. Все! И я не могу. Я вот тут, -- голос у Струнки задрожать, он стал трясти головой и махать руками: -- знаю каждый кусочек. Тут, у окна, сидел мой тателя; на этой кровати мамеля и тателя лежали и умирали оба, а потом лежали и я и Ривка; я тут бегал завсем маленький, и что вы хотите, чтобы я все это бросил и сказал: "пропадай все"? И мне это так тяжело, тяжело. А тут Аарон помер, Лейба нет, Мойше бьется здесь с немцами, а Лейзер там где-то; може жив, може помер... Ой, какое паскудство эта война... И скажите мне, пожалуйста, -- вдруг сказал он, -- почему когда у меня четыре сына, и я сам завсем слабый, почему мне не оставили хотя бы одного, а всех взяли на война, и все бьются, а мне говорят: паршивый жид! Ну, разве так можно?

Борисов смущенно опустил голову.

– - Потому что нет на земле правды, -- дрогнувшим голосом сказала Лия.

Борисов промолчал.

– - Ой, Лия, Лия, -- воскликнул жалобным голосом Струнка, -- и я тебе говорю -- уезжай пожалуйста, не оставайся со мной, утешь свою мамеле. Что будет, если ты тоже будешь здесь пропадать?.. А я потом поеду за вами, и кончится война и мы придем опять сюда. Уезжай, Лия...

– - Нет, нет, тателе, не проси меня об этом, -- ответила Лия.

В её голосе послышалась нежность любящей дочери и твердость решительной девушки. Струнка закачал головою и сказал: