— Проходите.

Аня прошла и села. Были еще свободные места. Целых три. Остальные заняты разной публикой. Обычно такие стулья в школьной столовой.

Наверху под потолком висел проектор. Кино должно излучаться оттуда. Кому не хватило места, сели перед стульями переднего ряда. Ждали показ старого фильма про вампиров. Тут было влажно и относительно тепло. Пахло сырым бетоном и более резко духами, не в меру. Два десятка подмышек.

Справа сидел черноволосый в куртке. Шпала.

Нос с изломом. Челюсть — чтобы дробить орехи. Он держал руку на колене и барабанил пальцами. Быстро и постоянно. Фамилия Хробаков.

Слева был человек тихий, сосредоточенный. Он обхватил руками колено и смотрел на пустой экран.

Вытянутая коробка. Два года назад тут был организм из тепловых труб и вентилей. Иногда вода доходила до колен. Здесь непрерывно зудели слепые комары. Тут могла бы обитать доисторическая рыба, которой не нужен свет.

Пришел человек с пачкой денег, стал ими щелкать, пропустив под большим пальцем. Вышло чудо — явился насос. Запустил хоботом в воду и выпил всю до дна. На дне плескалась рыба. Гибкие черные змеи клубились масляные. Зеленый след стоял по стене до колена. Помещение вычистили и оборудовали под клуб.

Стали приходить люди играть в бильярд. Днем они считали деньги, а вечером били кием по шару. Иногда они снимали пиджаки и вешали их на стулья. Рядом стояли верные им слуги и глядели за пиджаками. Потому что каждый пиджак был дорогой. И в кармане там лежал толстый бумажник, сам по себе ценою в жизнь. А в нем были тысячи жизней. Люди, которые играли, мерили жизни деньгами.

Однажды случился пожар и все в клубе выгорело. Дым начался в курильной комнате, вышел и очернил остальное. Рванули к выходу. Один человек в пиджаке давил другого в пиджаке, и пиджаки трещали по швам. Пожилой и холеный, с гладкими руками и полированными пальцами, в черном как скалярия пиджаке, упал и ему наступили каблуком в рот. Он замычал дико. И тогда по нему пошли.

Пропал клуб. Подвал стал переходить из рук в руки, бутылкой в дворовой компании. Им владели попеременно. Тихие люди с жесткой хваткой, скупщики квартир и хозяйственники. Каждый пил из подвала что мог и передавал другому. И тот пил. И так без конца. Кафе — парочки, сидят двое друг против друга, жуют улыбками, говорят медленно и незначительно. Модное ателье — выставлены шляпы на пустых головах, одеты костюмы на манекенах, но манекены похожи на задубевших трупов. Небольшая пекарня — к ней подвозят муку, и шесть пожилых женщин в белых халатах с подкатанными рукавами месят тесто шесть часов в день. Фотоателье — голову вот так. Ночью снимают своем другое — ногу вот так. И прочее. И прочее. Наконец тут показывают кино. В другое время дают спектакли и концерты. Те группы, которые по части квартирников — сюда. Владелец подвала большой любитель искусства. Ему нравится, когда о нем говорят — меценат. Его называют по имени. Свой человек.

Началось кино. Закончилось кино. Шпала, Хробаков, сделал полуоборот к Ане. Та завязывала шарф.

— Разве это кино? — спросил Хробаков и сам ответил:

— Кино, может, и ничего, но качество никуда не годится. Я знаю настоящий киноклуб. Я иду туда завтра. Не хотите ли присоединиться?

Аня согласилась.

Вдруг он спросил:

— Сколько будет два плюс два?

— Четыре.

Когда выходили из подвала, возле входа образовалась толчея, и Хробаков потерялся. Опередил.

Наверху, задержавшись, Аня столкнулась с человеком не то чтобы толстым, но упитанным, с квадратной головой и шапкой густых, немного вьющихся волос. У него были воловьи глаза. Он решил, что Аня на ногу ему наступила и сказал:

— Корова.

— Простите, — автоматически ответила Аня. Она тоже решила, что наступила на ногу.

— Если слепая, то очки носи. Ты знаешь, закон недавно вышел — люди с плохим зрением должны носить очки. Ты же представляешь угрозу обществу.

Он говорил, будто из пулемета выплевывал слова. Пыкание, надувание щек, и глаза — сощурились, увлажнились, ловили Анины зрачки. Она отводила взгляд, но его ловили. Человек продолжал:

— Если ты сейчас же не извинишься, я ведь милиционера позову. Ты закон нарушила.

— Я хорошо вижу! — Аня отступила на шаг.

— А это мы посмотрим. Посмотрим, — и человек выбросил вперед руку с двумя растопыренными пальцами.

Когда тупая боль, темное — прошло, человека рядом не было. Никого не было — только дом и примороженный к вечеру снег. Глаза болели, слезились, но видели как прежде. Аня пошла домой. Это была одинокая дорога. Случится завтра, надо подождать.

11

Забор из бетонных блоков. Нарисованы граффити. С одной стороны вдоль забора тропа по пустырю. Длинная. С другой поезда на рельсах погрохатывают. Раз в полчаса, бывает реже. И жилой квартал за пустырем. А улица там узкая, тротуара нет почти, ему палисадники мешают. Хилые палисадники, деревья поджимают ветки, чтобы их не достали машины.

Повсюду на пустыре люки канализационные. Часть открыта. В одном слышно сверчка. Он спрятался там летом, или внизу уже вырос. Прямоугольные скобы лестницей уходят вниз короткой бетонной шахты. И дальше идет внутренняя труба, горизонтально под землей. Темнота.