— Нам тоже лошади нужны, а тебе твой сынок других приведет, — сердито оборвал его Лабуд. — Нам раненых приходится на руках носить, поэтому повозка нужна позарез.

— С чем же я останусь? Немцы приходят — забирают все, что им понравится; четники берут все, что найдут; а теперь и партизаны берут все, что им требуется. Оставьте мне хотя бы повозку. Такую повозку сейчас нелегко справить.

— То, что мы берем, это еще не все, — сухо сказал Лабуд Чамчичу. — Сейчас отправляйся домой и распорядись приготовить обед на сорок человек. Через час обед доставишь в школу. Понял?

— Обед на сорок человек?! — Глаза у Чамчича полезли на лоб, а нижняя губа задрожала. — Моя кухня не проходной двор.

— Не хочешь накормить сорок человек, тогда приготовь на пятьдесят и не вздумай противиться моему приказу.

— Милан, будь справедлив. В нашем селе найдется немало домов побогаче моего. Возьми ты Павичей, Платаничей, они могут целый полк накормить одним махом. За что же ты меня разоряешь?

— Отказываешься на пятьдесят — приготовь на шестьдесят. Все, я не шучу.

Чамчич открыл было рот, но так и не произнес больше ни слова. Его лицо позеленело, руки дрожали. Колонна партизан прошла, повозка Чамчича скрылась за поворотом.

Сельская улица была пустынна. Во дворе дома Ачимовича лаяли собаки. За оградой первого по правой стороне улицы дома, опершись руками на решетку забора, стоял мужчина средних лет и внимательно всматривался в лица партизан. Он ожидал увидеть своего младшего сына, который без его, отцовского разрешения ушел в леса. Колонна проходила, а его сына по-прежнему не было видно. Так же напрасно ждали своих сыновей и во многих других домах.

Когда партизаны вышли к центру села, из расположенной здесь корчмы выскочила какая-то странная фигура, одетая в лохмотья, с деревянным ружьем на плече. Это был сельский чудак, придурковатый Пера Банкович, известный Лабуду с детства. Пера никого не боялся и всегда, когда в село приходили военные, первым выходил их приветствовать.

Он встал навытяжку перед партизанами, приложив руку к полям своей старой соломенной шляпы. Сколько помнил Лабуд, Пера носил эту шляпу и зимой и летом. Шляпа давно уже прохудилась, и сквозь ее дыры виднелись седые свалявшиеся волосы.

— Привет бойцу Салоникского фронта! — поздоровался Лабуд со стариком. — Все еще не демобилизовался, служишь понемногу?

На старом, заплатанном зипуне старика красовалась звезда Карагеоргия, которой он был награжден в годы первой мировой войны.

— Пера Банкович служит королю и отечеству! — подняв над головой указательный палец, воскликнул старик тусклым голосом.

— А не надоело тебе, Пера, проливать кровь за короля?

— Никак нет, и не может надоесть. Мы, сербы, без короля, что овцы без пастуха, — всюду блуждаем, а хорошего пастбища не находим. — Он подошел к Милану и зашагал рядом с ним. — Ты, Лабуд, народ говорит, в генералы пробиваешься? Дай тебе бог удачи, юноша! Наше село каждую войну кого-нибудь наверх выдвигает. Еще во время войны с турками воевода Янко Кайтич был произведен в князья. В прошлую войну Светолик Павич вырос от капрала до капитана, а после войны стал председателем общины. А сейчас ты — генерал. Не думал, что ты так быстро преуспеешь. Я шесть лет провел на войне, звезду Карагеоргия заслужил, но звания мне так и не дали. Обещали сначала присвоить звание фельдфебеля, а потом, видно, забыли. А я бы и капралом был доволен, не такой уж я жадный до чинов. Ты же — генерал! Здорово! Только люди говорят, что ты со своей армией против короля и против церкви поднялся… Неужели?

— Правильно люди говорят, отец, мы и против короля и против церкви.

— Теперь понятно, почему тебя бог наказал, — произнес старик.

— Что ему до меня, мы с ним разошлись.

— Ты с ним, может быть, и разошелся, а он с тобой еще не хочет расставаться. Поэтому и приказал Стояну сжечь твой дом. И мне тоже. Я целый день Стояну помогал.

У Лабуда пересохло в горле. Он повернулся к старику, схватил его за грудь и приподнял над землей.

— Вы со Стояном сожгли мой дом?

— Сожгли, я тебе уже говорил, — ответил старик, ничуть не испугавшись гнева Лабуда. — Чамчич привел свое войско, то, которое борется за короля, и приказал именем бога и отечества сжечь твое хозяйство. Видел бы ты, какой был кострище! Когда дом сгорел, четники на углях испекли твоих поросят и съели. Всех четырех. Меня тоже угостили. Здорово, когда дома жгут, а потом свиней в углях пекут. Не помню точно, но кто-то мне говорил, что в Дучине, когда сожгли дома партизан, женщин в костер бросали. Видишь ли, там животных не нашлось. Я потому держу в запасе двух овец. Если придут жечь мою хату, пусть не меня, а овец в огонь бросают. Только они меня не тронут, поскольку я за короля.

Лабуд плохо слушал бормотание старика. Все в нем клокотало.

— Гады, бессердечные гады! — повторял он беззвучно. — Четники приказали сжечь дома всех партизан, а их семьи уничтожить.

— Что они сделали с моей матерью и сестрой? — спросил Лабуд, готовый услышать самое худшее.

— А что они могли с ними сделать, если я их вовремя спрятал? — хитро улыбнувшись, ответил старик. — Пока четники рыскали по селу, они сидели в моем подвале. Да, да, в моем. Хотя люди и говорят, что ты безбожник и против короля, но твою родительницу я уважаю. Помнишь, Милан, как в детстве я тебя катал на повозке? Не забыл? Хорошее было время. Только все хорошее быстро проходит. Ты в те времена декламировал стихи про короля, а сейчас воюешь против него. Что делать, может быть, так и надо. Будь я помоложе, тоже, наверное, пошел бы с тобой. Король оставил нас здесь, чтобы мы дрались и погибали за него, а сам сбежал. Как же так? Придется, видно, и мне свою армию против него поднимать. Ты только подожди немного. Видишь, какую я себе винтовку смастерил? Дай мне патронов для нее, и я пойду тогда убивать всех, кто против меня, и твою сестру убью. Она сейчас живет в Белграде и разъезжает с немцами в автомобилях. Ее уже два раза видели с ними.