— Ракию оставить хозяину, — сказал Влада, когда Марич и Космаец поставили перед ним четыре бутылки ракии, — а еду всю забирайте. Хозяйка, приготовь-ка нам свои кастрюли, — сказал он женщине, которая все это время стояла в сторонке, засунув руки за фартук, и не проявляла особого беспокойства. — Может быть, нам понравится, как ты готовишь, и бойцы будут тебе благодарны.

— Буду рада, если вам понравится, — ответила женщина. — Теперь мне не будет жаль своих трудов.

— Ты, наверное, не первый раз этим занимаешься, думаю, что и не последний.

Женщина осторожно обернулась и, увидев, что никого из домашних в кухне не было, сказала:

— Какое там первый! Свекор ненавидит меня из-за брата и всякий раз, когда наезжают четники, требует, чтоб я им готовила… Откуда вы?

— Из здешних краев, отсюда недалеко.

— Может быть, знаете Лунета? Это мой брат. Он в партизанах. Если встретите, скажите ему, что я накормила вас хорошим обедом.

— Обязательно скажу, если встретимся, — заверил ее Зечевич. Он позвал Космайца и попросил его найти хозяина, который незаметно куда-то исчез. — Хочу поблагодарить его, — сказал Зечевич, — такого обеда у партизан еще никогда не было.

Когда партизаны уходили из дома, уже смеркалось. Короткий декабрьский день приближался к концу. Из леса надвигался белесый туман. Ветер утихал, но теплее не становилось. Пожалуй, даже похолодало.

Конфискованный обед партизаны отнесли в корчму, где расположилась рота. Корчмарь сбежал, когда услышал стрельбу, и сейчас здесь хозяйничали сами бойцы. Они быстро приспособили помещение для отдыха: столы вынесли на улицу, а стулья расставили вдоль стен. На пол постелили толстый слой соломы, взятой из ближней скирды. После обильного ужина, который был для них одновременно и обедом — последнее время партизаны все чаще «соединяли» завтрак, обед и ужин, — бойцы в хорошем настроении готовились ко сну. Только молодежь, несмотря на усталость, не хотела угомониться, и вот уже в одном углу кто-то затянул песню. Ее подхватили, и в корчме сразу возникла веселая, бодрая атмосфера, освобождающая души людей от усталости и тоски по дому, по родным и близким. С песней забывались невзгоды, жизнь казалась милее.

На улице, напротив корчмы, догорало здание местной управы, которую подожгли партизаны роты Лабуда. Иногда кое-где в селе лаяли собаки. Была уже темная безлунная ночь.

В печи горел несильный огонь. Космаец поддерживал его, время от времени бросая в печь сухие доски. В помещении, которое освещалось керосиновой лампой с закопченным стеклом, стоял полумрак. Песня так же неожиданно закончилась, как и началась. Большинство бойцов спало. За два последних дня рота прошла свыше пятидесяти километров, имела несколько стычек с немецкими патрулями и с четниками, взорвала железнодорожный мост, сожгла три управы, захватила и расстреляла нескольких предателей. Бойцы заслужили право на отдых. Отделение Зечевича в эту ночь несло караульную службу. Часовые выходили на посты по двое: так было надежнее. Влада, как командир дежурного отделения, спать не имел права. Сейчас он сидел перед печью, спиной к дверце, и ремонтировал свои опанки. Дело не клеилось, и он что-то недовольно бормотал.

— Не могу понять, почему ты мучаешься с этим старьем, когда у тебя в ранце есть отличные ботинки? — наивно спросил Марич, собираясь на пост.

— Время не пришло ходить в новых, — ответил Влада, не отрываясь от своего занятия, — пока можно походить и в старых.

— Знаешь, почему он бережет новые ботинки? — вмешался в разговор Павле Чарапич, боец отделения Зечевича. — Он хочет показаться в них в своей деревне, когда вернется. — Глаза Павле лукаво блеснули.

Чарапичу было за тридцать. Это был вялый, болезненный на вид, худощавый человек с редкими прилизанными волосами, заостренным подбородком и горбатым носом. Чарапич был из той категории людей, которые толком не знали ни городской, ни сельской жизни. В партизанах он оказался в то время, когда немцы стали хватать всех подряд и помещать в концентрационные лагеря. Лучше быть солдатом, чем рабом, решил Чарапич. Кроме того, он считал, что война не протянется долго и он вернется к своему прежнему занятию: весной он уходил из деревни в город на заработки, а осенью обязательно возвращался назад.

Когда четники порвали с партизанами и образовали собственное войско, Павле ушел с ними, чтобы бороться за короля. «Как всякий настоящий серб, я обязан служить королю, — говорил он. — Я ему присягал и обязан отдать за него свою жизнь». Возможно, Чарапич так и «умер бы за короля», если бы в первый же день его службы у четников некий капрал не выбил ему два верхних зуба и тем самым не вызвал у Павле ненависти к королевскому войску. Он почувствовал себя свободным от присяги и перешел к партизанам.

К партизанам Чарапич пришел, имея при себе ручной пулемет, сумку с патронами и белую офицерскую накидку. Она, правда, немного пожелтела от дождей, но Павле гордился ею как самой большой драгоценностью.

— Знаешь, Влада, я одолжу тебе накидку, когда придем в твое село, — предложил вдруг Чарапич. — Ты воюешь уже бог знает сколько месяцев, а ходишь все еще в опанках и старых штанах. Стыдно показываться землякам в таком виде. Что они о тебе подумают?

— Меня это не беспокоит, пусть думают, что хотят, — ответил Влада.

— Ты не прав, Влада. Крестьяне такой народ, что их всегда надо чем-то удивлять. Я, когда возвращался домой с заработков, всегда покупал себе новую шляпу. Хорошая шляпа — большое дело. А однажды я приобрел пенсне, какие господа носят. Так веришь, настоящие чудеса начались. Крестьяне стали мне кланяться, как будто я был налоговый инспектор, а поп, когда я пришел показаться ему, сказал: «И ты, Павле, стал человеком». Вот что сделало со мной пенсне. Не зря ведь говорят: «Человек создает одежду, а одежда человека».