– Оттуда же, откуда взялась ирейская принцесса, — резонно заметил Оберон. — Кто-то же ее телепортировал.

Раинер скривил губы, но комментировать не стал.

– Не будем терять времени, — вклинился Рэвен. — Вы с Эйви идите в храм, а мы с Обероном выждем немного, чтобы не привлекать к вам внимания, и попробуем разнюхать, что творится в городе. Завтра в полдень встретимся здесь и обменяемся новостями.

Храмовник скупо кивнул и первым вышел из хижины.

Над болотами шел мелкий дождик. Он шелестел в зарослях осоки, выкрашивал старые доски домишки в темно-серый цвет и распускал маленькие круги на ровной глади над бочагами. Где-то неподалеку блаженно распевались болотные лягушки, надежно перекрывая куда более замысловатые мелодии из города.

– Какой-то праздник? — предположила я, неохотно выглядывая из-под подтекающей кровли над верандой.

Раинер, успевший спуститься на старую гать, бодро пожал плечами.

– Чем быстрее дойдем, тем быстрее узнаем.

Как раз-таки быстрее идти в город мне хотелось меньше всего, но именно поэтому я упрямо встряхнулась и полезла вниз.

Однажды я сумела отсюда выбраться. Смогу и снова. Столько раз, сколько понадобится, чтобы больше не бояться, чтобы этот мир не преследовал меня в ночных кошмарах… или чтобы они, по крайней мере, снова стали ночными.

Болотная вода оказалась неожиданно холодной — или я уже разнежилась и привыкла держать ноги в тепле? Это над Нальмой светило летнее солнышко, а здесь царила ранняя осень, промозглая и дождливая. Тонкие сапожки из плохо смазанной кожи не спасали, и вскоре у меня зуб на зуб не попадал.

Зато Раинер, казалось, впервые за последние дни вздохнул полной грудью — и теперь в охотку чесал по гати. Под его ногами ритмично чавкала болотная грязь, и казалось, что несгибаемому храмовнику нипочем ни осень, ни холодная гнилая вода, а единственное, что могло его смутить, осталось позади…

– Ты ведь не собираешься возвращаться на Ирейю, — неожиданно поняла я.

Кажется, насчет «позади» я не то чтобы погорячилась, но подумала совершенно не в том смысле, в котором следовало бы. То единственное, что могло смутить храмовника, действительно было позади него.

Шагах в трех, если быть точной.

– Я не подписал тот договор, — резко отозвался Раинер, но темп ходьбы все-таки снизил, позволяя себя догнать.

Идти вровень все равно не вышло бы — гать была слишком узкой. Но теперь я оказалась точно за его плечом, как голосок совести:

– Но ты обещал помочь.

– Я помогаю, — упрямо сказал Раинер. — Что вы сможете сделать на Тангарре без меня? Тебя не хотят видеть в Нищем квартале, эти двое — и вовсе чужаки, с которыми захотят говорить разве что такие же пришлые. Выходов на городское правление у вас нет. Остается только храм… — он запнулся и пошел еще медленнее.

– Настоятель сможет заметить, что с тобой что-то не так? — бестактно спросила я.

– Он не гоняется за каждым десятником, чтобы проверить его работоспособность, — хмыкнул Раинер и тут же раздраженно передернул плечами. — Но ему донесут, как только станет ясно. Среди десятников нет нарушивших обеты. А я… никто не ставит во главу отряда таких, как я.

– Что с тобой будет дальше?

Он остановился и резко обернулся, а я шарахнулась назад: так близко оказалось его лицо — и только своевременная реакция тренированного дружинника не позволила мне соскользнуть с гати. Раинер помог мне восстановить равновесие и тотчас же убрал руки, словно боялся обжечься.

– Не пропаду.

В этом я и так не сомневалась — а продолжать разговор что-то вдруг расхотелось.

В городе и правда праздновали.

Даже стражники на воротах оказались слегка навеселе и на вооруженного храмовника с девицей, по щиколотку измазанной болотной грязью, взглянули без особого интереса и неодобрения. Раинер попытался было завязать диалог, но от него только досадливо отмахнулись: не иначе, в сторожке дожидалась своего часа еще бутылка-другая.

– Запах изменился, чувствуешь? — с затаенной надеждой заметил храмовник, отчаявшись добиться чего-нибудь от стражников.

Как по мне, не слишком. От города всегда пахло одинаково: нечистотами, дымом и сырым деревом. Но сегодня и впрямь что-то изменилось, исчезла какая-то тревожная, горчащая нотка, к которой я так привыкла за последние месяцы, что уже не обращала внимания.

На окраинах было непривычно пустынно. Зато где-то в центре громко играла музыка и царил праздничный гомон, и мы, не сговариваясь, нырнули в мучительно знакомый проулок, чтобы срезать дорогу до городской площади. Уже за пару кварталов стал виден дым — и я, проклиная себя последними словами, догнала Раинера и трусливо вцепилась в ленту десятника, переброшенную через его плечо.

– Это не казнь, — понимающе усмехнулся храмовник, перехватив мою руку. — Видишь, дым светлый? Костер жгут просто так, без масла и… не трясись. У тебя грамота от храма, помнишь?

– Помню, но не уверена, что она все еще действительна, — пробурчала я. Заледеневшие от страха пальцы медленно отогревались в его ладони, но думать о хорошем у меня не получалось — в отличие от него. — А костер может просто догорать, между прочим.

– Тогда бы пахло по-другому, — упрямо покачал головой воспрявший духом Раинер и добавил шагу.