Так и повелось.

Тем же вечером Гришка постучал в дверь нашей комнаты.

— Привет, — сказал он, улыбнувшись мне. — Погуляем?

И протянул пучок свежевыдранных ромашек.

Я согласилась.

Дура… какая же я дура была… Эта боль была сильнее той, что корежила меня изнутри, и на мгновенье я почти очнулась. Ровно для того, чтобы проглотить очередную порцию зелья.

Афанасьев лжец.

Не знает он… не понимает… зелье-то непростое. И травы собраны правильно, и слово над ними сказано. И стало быть, кто-то их собирал, кто-то готовил, заговаривал… меня трясло мелко-мелко. И кажется, я потела. А он обтирал меня старым полотенцем.

И обтерев, смазывал той же мазью. Воняла она…

Вонь загоняла меня в прошлое. Или я сама спешила в него сбежать?

Роман…

Роман у нас вспыхнул.

Как же мне завидовали. Те, с кем я училась, и те, с кем не училась, тоже. И только Анька, которая пришла со мной, как-то обмолвилась:

— Будь с ним осторожней.

— Чего?

Я решила, что она тоже завидует. Конечно. Ему бы Аньку выбрать. Она красивая. Некрасивых родовых ведьм не бывает, разве что совсем старухи. Уже в поколении втором-третьем сила сказывается. И чем больше её, тем… нет, не красивей ведьма.

Притягательней.

— Он хорошего рода, это да, но обедневшего в край. А потому будет искать правильную невесту. И сперва к ведьмам из целительского все захаживал, выбирал, — пояснила Анька, глядя на меня с жалостью, которой я тогда не поняла. — Но там-то все ученые. Быстренько разобрались. Там… свои женихи.

Я прикусила губу.

Слушать такое было обидно. И больно.

— Ты умная. Ты сама не понимаешь, насколько умная… всегда тебе завидовала. Мне это все дается тяжко. А ты… еще бы силы тебе.

Мы обе вздохнули.

— Если просто погулять, то гуляй, — сказала Анька. — Он красивый. И обходительный, но… если ты думаешь, что это любовь, обожжешься. Больно будет.

И права оказалась.

Анька… Анька сумела поступить в магистратуру. Вот ведь, умная я, а поступила она. И хотелось бы сказать, что дело в силе и в связях, но правда в другом.

Да в силе, но еще и в том, что любовь захлестнула меня с головой. Я жила ею. Я пила её. И не могла напиться. Я… я словно получила то, чего была лишена.

Внимание.

Заботу.

А чем за нее приходилось платить? Помощью. Это же нормально, помогать тому, кого любишь. Проекты. Практические, которых на Гришкином факультете едва ли не больше, чем лекций. А у него сила есть, но с пониманием сложности.

И надо объяснять.

Раз за разом. Терпеливо. Дело не в нем, что он не понимает. Дело во мне. Я объясняю плохо.

Дура… какая же…

А кроме того надо готовить. Убираться и в его комнате, потому что ему некогда и не мужское это дело. Следить… за всем следить.

Еще прогулки вечерние.

И его собеседования, к которым тоже надо готовиться. Готовился он. Слушала я… и как-то незаметно сама съехала на тройки. Даже Бизон покачал головой:

— А разумной казалась, — бросил он, окончательно убеждаясь, что наука — не для женщин.

Чтоб вас…

Гришка поступил в аспирантуру. И все продолжилось. Я… тянула. И свое, и его, но свое — по остаточному принципу, перебиваясь с тройки на тройку. Пару раз едва не лишалась стипендии, но тут уж Гришка начинал сердится. Стипендия — это ведь доход. А мне, как сироте, повышенная полагалась. И еще доплаты от города за согласие участвовать в программе распределения.

Деньги же нужны.

У него совсем с ними туго. А я могу взять еще пару контрольных, не Гришкиных, нет, но за них заплатят.

Нет, вот где были мои мозги? Хотя… не только мои.

Работу Гришка нашел легко и неплохую, хотя, конечно, сам он полагал, что достоин большего. Но его зарплата позволила снять махонькую квартирку, в которую переехала и я. Теперь понимаю, что порядок наводить в этой квартире надо было, потому меня и прихватили.

Вот и…

Когда все закончилось?

Хотя… было ли у нас что-то вообще, кроме моей больной фантазии и желания иметь семью? Я ведь и вправду считала, что она у нас. Настоящая. Конечно. Она ведь на любви и доверии строится, а штампы и прочие глупости — совершенно лишнее.

Больно.

Как же больно… там, в животе.

И туман воспоминаний расступается. А я вижу женщину. Ведьму. Старую ведьму. Старую не столько по годам, сколько по силе той, что в ней клубится.

— Я… я не нарочно, — говорю ей, чувствуя, как слезы кипят на глазах. — Я… не сама… он предложил…