Повисла тишина. Недолгая.

— Во что же ты превратился… — выдохнула она.

— Это не играет никакой роли! Иди сюда, блин!

Но она покачала головой и медленно отошла назад.

Это чувство противоречия. Когда ты на кого-то сердишься, перестаёшь принимать верные решения, ты начинаешь действовать просто из принципа — что угодно, но не то, что сказал твой объект ненависти.

Спорить можно очень долго, поэтому не имеет смысла больше сюсюкаться с ней. Твёрдым шагом подошёл к матери, которая вдруг сжалась вся так, будто ожидала, что я её ударю, и взял за руку. Она вздрогнула и сжалась ещё сильнее, словно щенок, которого постоянно бьют и который в страхе забивается в угол.

А мне стало больно на душе. У меня возникло ощущение, что чем больше я стараюсь ради родных, тем дальше от них становлюсь.

— Пожалуйста, мам, я люблю тебя и просто хочу увести тебя отсюда, — очень тихо и мягко произнёс я, чтоб окончательно не усугубить ситуацию. — Просто идём со мной, и я клянусь, что когда мы выйдем из дома, я отвечу на любой твой вопрос. Какой бы ты ни задала, я дам тебе честный ответ.

Или солгу во имя нашей семьи. Скорее всего солгу, чтоб сохранить нашу и без того хрупкую семейную жизнь.

Моя собственная мать смотрела на меня с каким-то страхом, и мне было интересно, что рассказала Натали. Рассказала ли она о том, что я устраивал налёты и устраивал перестрелки? Я могу предположить, что на фоне состояния сестры, а потом ещё и новости об ограблении, которое Натали отнесла к моей деятельности, у неё могли сдать нервы. Такое бывает, человек ломается, и из него очень легко вытрясти всё, что угодно.

Подозреваю, что именно отец так и сделал. Ведь он-то точно задавался вопросом, где я пропадаю, особенно сейчас, когда всё плохо. Отец не дурак, всё понимает, вот только где он?

Ладно, неважно. Я прямо сейчас могу начать вытаскивать её из дома, но это займёт куда больше времени, чем если она согласится. Поэтому я действовал иначе.

— Пожалуйста, просто идём, съездим к Наталиэль, она будет рада увидеть нас всех вместе. По дороге я расскажу тебе всё, хорошо?

Ответа я так и не дождался.

Когда работаешь в этом деле, учишься подмечать то, что раньше бы не заметил. Я был уже на уличных разборках, был на перестрелках и наездах на других. Я видел, как выглядят преследования и запугивания.

А когда знаешь эту кухню, хочешь не хочешь, но будешь подмечать некоторые вещи, которые раньше бы не заметил. Например, остановившуюся прямо около нашего дома с нашей стороны машину.

Не нашу машину.

Я бросился вперёд, дёргая мать на себя и падая на пол в тот момент, когда окно, выходящее на дорогу, взорвалось осколками.

Длинные автоматные очереди прошлись по дому, буквально сшибая всё на своём пути. Взрывались рамки с фотографиями и вазы, пухом и клочками поролона разлетались подушки и диван, рвались занавески, дёргаясь, как если бы в них дул ветер. Будто полтергейсты влетели в комнату и теперь рвали на части всё, что попадалось им на глаза.

Мать упала прямо на меня, и я быстро перекатился, навалившись на неё сверху и закрывая собой от обломков и возможных пуль. На спину и голову посыпались осколки стекла, штукатурка и прочий мусор, который выковыривали пули из стен и предметов обстановки.

Шквальная стрельба длилась буквально всего каких-то секунды три — это полный магазин в тридцать патронов на некоторых автоматах. Но ощущения были такие, словно я сунул голову в ад и быстро её вытащил. Значит, они сейчас перезарядятся и начнут или заново расстреливать дом, или идти на штурм.

И у меня ещё есть время.

— Мам, ты как? — тихо спросил я, приподнявшись с неё.

Она смотрела на меня выпученными глазами, словно в ужасе пытаясь понять, что произошло, но причина её выражения лица была не в её ужасе или испуге. Я опустил взгляд ниже и увидел расползающееся пятно крови на её груди. Маленькая кровавая точка становилась всё больше, пугая скоростью, с которой она увеличивала размеры.

— Мам? — спросил я совершенно глупым голосом, полным удивления, как маленький ребёнок, который увидел, что его маме больно.

И в эту же секунду последовал второй раунд расстрела нашего дома, который заставил меня прижаться к полу вместе с мамой. Несколько раз я чувствовал, как по волосам словно чем-то проводят. Несколько пуль ударялись едва ли не в паре сантиметров от нас, вышибая крошки. И снова три секунды, которые тянулись для меня почти целую минуту.

И снова тишина.

Что-то подсказывало, что они сейчас пойдут на штурм, чтоб добить тех, кто остался дома. Вряд ли за мной пришли, скорее просто запугать, как поступили с Мари и Малу.