У бомжа нет одной руки. И половины лица. На месте щеки, одного глаза и уха – ярко-розовая, словно резиновая, туго натянутая кожа без морщин, без единой складочки. Вся остальная голова бездомного заросла грязными спутанными космами, где там заканчивается шевелюра и начинается борода – непонятно, но эта часть лица осталась гладкой и глянцевой. Видимо, ожог.

То, что происходит в районе без покрытия – остается в районе без покрытия. И на эти прискорбные инциденты страховка не распространяется.

Майя помнит, как в самом начале, когда систему пожизненного государственного кредитования еще только вводили, некоторые пробовали прорваться в тот же молл и сделать вид, что пострадали именно там, в зоне действия страховки. Прозрачность свела такие попытки на нет. А постоянное проживание в непокрытом районе уже через несколько лет работы системы стало приводить к автоматическому закрытию кредитных линий и аннулированию существующих страховок. Все, кто хотел переехать в покрытую зону, к тому времени переехали. Кто не хотел…

– Давид, а почему ты живешь здесь? – негромко спрашивает Майя, адресуясь к его спине в черной куртке.

На самом деле она решительно не понимает, как здесь можно жить в принципе. Нет, так-то вроде ничего: панельные дома из детства, железные детские площадки, то-се. Но на что жить-то? На наличные? И где же их столько взять? В мире Майи средний класс – это закредитованный класс. Работы для среднего класса мало. Да и зачем она? Ни у кого из ее знакомых не наберется больше двадцати пяти рабочих часов в неделю – лично она с зарплаты может купить продукты и одежду, накопить на ежегодный отпуск в глэмпинге и, пожалуй, прокормить небольшую собаку, ежели подобная блажь взбредет в голову. То есть, если бы не кредит, жить Майе было бы, вероятно, негде.

Давид останавливается прямо напротив парадной узкой серой многоэтажки и с полуулыбкой разворачивается:

– Квартплата низкая.

Майя непроизвольно оглядывается. Почти рассвело, и ветер гоняет по узкой улице парочку прозрачных полиэтиленовых пакетов. Деревья вокруг высокие, старые и неухоженные, а дома, частично скрытые за их рядами, приводят на ум чагу – грубые черные наросты, уродующие стройный березовый ствол. Прямо у дверей парадной валяется большая зеленая пластиковая бутылка из-под газировки с проплавленной сигаретой дырой в боку.

– Оправданно низкая, согласен, – отвечает на неозвученную реплику Давид. – Но знала бы ты, какой тут экологически чистый воздух. Когда асфальтовый завод не работает, конечно.

– Нет, серьезно. – Майя пытается сформулировать вопрос как-нибудь необидно: – Ты ведь работаешь в молле. Ладно, здесь нет этого твоего мистического пузыря, прекрасно, но в остальном – разве лучше?

Давид трет щеку тыльной стороной пальцев.

– Знаешь, мой отец всегда отказывался от любых предложений. Вообще, по жизни. А уж если их делают банки, супермаркеты и сотовые операторы – тогда и тем более, тысячу раз нет. Считал, что раз тебе кто-то что-то предлагает – значит, пронюхал какую-то свою выгоду и хочет, чтобы ты ему ее обеспечил.

Майя понимающе кивает:

– Где он сейчас?

– Уехал с матерью на Дальний Восток. Там до сих пор огромные территории без покрытия остаются. Ходи себе на медведя с рогатиной, сколько душа пожелает.

– Так ты, значит, в него? – Майя впервые почти возвращает Давиду его же собственную улыбку, широкую, открытую и веселую.

– Не, я в матушку, – качает головой тот. – Ее просто торговые центры всегда раздражали.

В этот момент окно над ними распахивается, оттуда наполовину высовывается человек и, ничуть не стесняясь третьего этажа и раннего часа, кричит:

– Давид, елы-палы, так и будешь там торчать, что ли? Трубы горят!

Давид с ухмылкой машет половине человека рукой:

– Иду, иду, не голоси.

Потом подходит к железной двери со старой кодовой кнопочной панелью пять на два (от кнопок остались одни лишь обгрызенные пеньки, как от зубов, на которые дантист собирается ставить коронки). С силой дергает за ручку, отчего дверь с грохотом распахивается, и оборачивается к Майе:

– Идем, подруга. За этой дверью начинаются приключения.

Через полчаса Майя сидит на кухне, похожей на ее собственную, как капля воды на каплю мазута. Здесь нет ничего нового, ничего чистого и ничего первоначального цвета. Вся кухонная утварь, а также стены и потолок покрыты желтящим слоем жирной копоти.

Человека, который здесь живет, зовут Лёха, и сейчас он стоит под форточкой и с наслаждением курит уже третью сигарету из принесенной ему Давидом пачки. Кухонька крохотная, и дым заволакивает ее почти полностью, Майя начинает задыхаться. В молле курят единицы – это кошмарно сказывается на кредитоспособности. Но момент для возражений явно неподходящий.