Шрифт:
— В Загробном мире? — удивилась Вера Михайловна. — Как же ты туда попал?
— Да вот по этой самой веревке спустился, — сказал я, ткнув пальцем на грудь, — вход туда — такая бездонная яма! Белун помог мне оттуда выбраться. Сказал, чтобы я сразу к Вам шел. Типа Вы знаете, что делать…
Вера Михайловна встала с места и пару раз нервно прошла по кухне туда-обратно. С учетом небольших размеров помещения это выглядело довольно нелепо. Потом она уселась обратно.
— Так что же мне делать, как выручить Катю? — не выдержал я ее молчания.
— А что с ней?
— Так ведь ее похитили! Мариша! И требует, чтобы я ее в прошлое отправил!
— Ясно, — пробормотала Вера Михайловна, — это все меняет! Мне надо подумать!
Пока я допивал чай, Вера Михайловна молчала.
— Слушай, — наконец сказал она, — ты иди домой! Мне надо кое с кем посоветоваться. Я сейчас на работу. Может вечером зайду или, в крайнем случае, завтра. Ты пока отдохни, а то выглядишь плохо. Наберись сил. Я приду, и мы все обсудим.
— Хорошо, — кивнул я, — спасибо…
Я встал из-за стола и направился к выходу. Под столом, где я сидел, осталась грязная лужа растаявшего снега.
— Вот, одень хотя бы чуни, — сказала у дверей Вера Михайловна, — потом отдашь.
Отказывать было неудобно, и я просунул свои ноги в импровизированных портянках в резиновые калоши, поблагодарил старосту за чай и вышел. На улицу не хотелось. Но иначе — никак. Нужно было как-нибудь попасть домой.
На всякий случай я с силой толкнул дверь. Вдруг открыта? Нет, она была заперта. Я уже собрался было попробовать ее на прочность, как вдруг сзади раздался знакомый скрипучий голос:
— Ты где был?
— А тебе какое дело? — зло ответил я, поворачиваясь к Гореславу, или как там его.
— Сказано тебе, чтобы сидел тихо! Где был, спрашиваю?
— Не твое дело!
— Бабу свою хочешь увидеть?
— Бухал!
— Где?
— С корешем армейским!
— Где?
— Где-то в гаражах. В Добром. [41] Не разбираюсь еще в городе!
— А как ты вчера мимо меня прошел? — видно было, что Горе мне не верил, и я решил, во что бы-то ни стало убедить его в том, что не вру.
41
Народное название восточной части г. Владимира. Название получило по имени села, включенного в состав города в середине XX века.
— Соседка приходила, книгу приносила Шурину. Вернуть. Сказала, что у дома какие-то типы отираются. Ну, я и понял, что это вы. Поэтому сбоку дома вылез, в окно. В сугроб спрыгнул. Чтоб меньше вопросов было.
Гореслав критично окинул меня с ног до головы и спросил:
— А че одет как?
— А сам-то, — ответил я, решив выглядеть поувереннее и переключить его внимание, — сам-то как бомжара одет!
— У меня финансовые трудности, — безэмоционально сказал Горе, — ты давай, отвечай на вопрос. Бабу свою хочешь увидеть?
— Шапку, куртку и ботинки потерял. Где, не знаю. Забухали мы. А может, и тиснул кто. Вот, нашел в гараже какое-то барахло, на себя повязал, чтоб не задубеть. Пешком шел. Деньги-то на проезд в куртке остались. У тебя, кстати, ключа от дома нет? Ключ тоже в куртке был…
Гореслав долго оценивающе смотрел на меня, а потом подошел к двери и открыл ее:
— Заходи, — сказал он, кивнув в сторону теплого подъезда.
Я сделал пару шагов, поравнялся с Гореславом, и тут он сказал:
— Я теперь с тебя глаз не спущу, не слезу!
С этими словами он с силой хлопнул меня рукой по спине, затолкнув внутрь коридора, и захлопнул за мной дверь. «Пронесло», — подумал я, радуясь тому, что удалось провести злыдня и не пришлось ломать дверь или лезть через окно. Боюсь, на такой подвиг у меня не хватило бы сил.
Я добрался до квартиры и только после того, как зашел домой, осознал, что дико устал. Нужно срочно согреться, чтоб не заболеть! И спать!
Я прошел в ванну, открыл кран и стал ее наполнять горячей водой. Попутно, разматывая веревку, стаскивая портянки и штаны. Достав из холодильника верно ожидающую меня бутылку водки, налил полстакана и залпом выпил. Меня аж передернуло. Горькая. Отыскав отрезанный кусок черного хлеба, я посолил его и закусил. Только после этого полез в ванную.
Вода обжигала. Я долго не мог в нее опуститься. Ругался и обтирался водой. В конце концов, превозмогая боль, погрузился ванную. Расслабился и практически сразу же провалился в какую-то полудрему, и чуть было не уснул. Не знаю, сколько я так провалялся. В какой-то момент я осознал, что вода вокруг меня остыла. Я включил душ, помылся, вылез из ванной и, вытираясь полотенцем, поплелся на кухню.
Весь пол был завален сырым грязным барахлом: одеждой, мотками веревки, обрывками ткани, служившей мне портянками. Эти вещи — немые свидетели безумия, брошенные и лишенные человеческого тепла, страдали по-своему, истекая водой и грязью.