— Он шел в авангарде.

— Вот именно. Когда мы планируем очередную Арену, всегда… ну, скажем, довольно часто предполагается, что кто-то примет на себя отвлекающий удар, то есть заведомо пойдет на смерть. Виртуальную смерть… Она обратима, поэтому никто и не возражает, если это полезно для дела. Надо — значит, надо. Арена — игра прежде всего командная, а не набор индивидуальных поединков. По крайней мере, когда используется высокотехнологичное вооружение. Часто от прямого, целенаправленного самопожертвования толку гораздо больше, чем от виртуозного владения оружием и умения долго оставаться живым. Вот Женька и считал себя… ну, не знаю — тараном, что ли, который проложит нам дорогу к светлому будущему.

— Мне кажется, это неправильно.

— В реальной жизни — неправильно, и Женька — наглядный пример. Но Арена — это не жизнь. Это игра. Опытный шахматист с легкой душой пожертвует даже ферзем, если это принесет ему стратегическое преимущество в дальнейшем. Партия закончится, начнется следующая — и все фигуры опять займут свои места. Однако победа определяется не количеством «взятых» или «отданных» фигур, верно?

— Люди — не пешки.

— Согласен. Не пешки. И даже не ферзи. Но Арена — всего лишь игра. Женька забыл об этом. Он просто шел вперед.

Дверь медсектора плавно отъехала в сторону. На пороге стояла Лика — ее глаза были красными от слез. Ей досталось самое трудное — выковыривать обгоревшее тело Малого из изуродованного боекостюма. Лика рыдала, глядя на чудовищные ожоги, на буквально впаянные в тело обломки металла и обугленные куски кожи. И только когда стало совершенно ясно, что Евгений будет жить, она постепенно стала успокаиваться.

Если бы речь шла о битве на Арене, Саша сказал бы, что все прошло на удивление удачно. Потери — двое. Остальные отделались мелкими ожогами, ссадинами, синяками. Противник смят, деморализован и капитулировал. Чего еще желать?

Если бы ему сказали заранее, что Женька, молодой, заводной парень, имеющий, по всеобщему мнению, шило в заднице, лишится ноги? Лишится навсегда и, в лучшем случае, обзаведется мало отличимым от живой конечности протезом инопланетного производства? Постарался бы он, капитан, принять другое решение или сознательно пошел бы на жертву ради успеха операции в целом? Ожидай такая судьба его, Трошина, он не раздумывал бы. Но обречь на инвалидность друга…

Саша тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Что-то в последнее время он стал слишком часто задумываться о смысле жизни, о причинах и следствиях тех поступков, которые совершают люди. Это вселяло в него неуверенность, а ему так необходима сейчас железная воля и убежденность в правильности принимаемых решений. Потому что большинство его решений определяли дальнейшую судьбу их всех.

— Капитан, Дан говорит, что пленные созрели для беседы.

Лигов занимался делом весьма необычным — он обеспечивал условия для того, чтобы сдавшиеся далатиане не могли обрести свободу. По его словам, это было не сложно, но долго. Саша и представить себе не мог, каким образом можно обездвижить существо, способное изменять форму. Во всяком случае, веревки и наручники здесь явно не годились.

И еще было очень интересно, как это далатиане «созрели для беседы». По сведениям Лигова, если для большинства разумных существ имелись разного рода «сыворотки правды», то для метаморфов таковых не существовало в принципе: изменить химический состав организма для них было немногим сложнее, чем увеличить вдвое собственный нос. При мысли о том, к каким методам добывания информации прибегнет Дан, у Трошина по спине поползли мурашки. Он был почему-то уверен, что эти методы ему не понравятся.

И все-таки он подсознательно ожидал увидеть наручники, может быть потому, что ничего другого не мог себе представить. Да и то сказать — опыт общения с чужими был только на Арене, а там остановить — это однозначно убить. Здесь же все было иначе. Штерн, по каким-то причинам соизволивший полностью сохранить привычный облик, столь же привычно восседал за своим столом. Такое впечатление, что сотрудники пришли на разбор полетов, а не на допрос шефа с пристрастием.

Впрочем, кое-что изменилось в обычном антураже кабинета. Например, четыре стула у стены были заняты — там восседали, если можно так сказать, фигуры, даже близко не имеющие с человеком ничего общего. Просто комки глины… Или пластилина серого цвета. Ни конечностей, ни глаз, ни иных «отличительных признаков». В первый момент их можно было вполне принять за предметы неодушевленные, и Саша, не знай он заранее, с кем предстоит иметь дело, так бы и подумал. «Предметы» находились в движении, их форма постоянно изменялась, они как будто текли. Так свеча оплывает под воздействием огня — только в данном случае изменения происходили быстрее.

Когда они вошли в кабинет, там никого, кроме далатиан, не было. Ни охраны, ни грозных стволов, нацеленных на чужих. Тем не менее пленники совершенно спокойно сидели на своих местах. Штерн не поднялся навстречу посетителям, хотя делал это неизменно, когда кто-нибудь к нему входил. Обычно шеф выбирался из-за стола, протягивал руку… А тут остался неподвижен, и даже руки, лежавшие на полированной крышке, не шелохнулись. Как приклеенные.

— Я думаю, нужно всех позвать, — заметил, стоя в дверях, Трошин, невольно поймав себя на странном ощущении. Саша вдруг понял, что сейчас он здесь не главный. То есть не просто уступил роль командира — такое случалось достаточно часто и раньше, будь то планирование стратегии на следующую Арену или банальный спор с женой из-за какой-нибудь мелочи. Даже когда Штерн давал очередные ценные указания, он, Трошин, всегда сохранял за собой какие-то права… Хотя бы право послать всех к бесу, повернуться и хлопнуть дверью.

Сейчас он чувствовал себя пешкой, хозяин которой — великий шахматист — намерен сделать ею ход. Имеет ли право пешка задумываться о том, какой это будет ход, какие последствия вызовет? Пешка должна бездумно и безразлично ожидать команды, а потом выполнить ее механически, не шевеля извилинами и не открывая рта. Кто она такая — пешка, — чтобы оценивать стратегию хозяина?

— Да-да, конечно… — Лигов ответил как-то особенно небрежно, вскользь, мимоходом… Так ребенок, воскликнувший «ой, мама, смотри — собачка!», натыкается на равнодушное «угу» умотавшейся за день родительницы, которая толком и не слышит обращенной к ней фразы.