— Давно?

— Петру Алексеевичу перерезали горло в Европе. Свои же, купленные. И их самих не оставили в живых, кроме Меньшикова, великого предателя. Хотите знать, как было? Первый этаж бревенчатого дома. Вечер. Ему пнули под коленку и поставили на колени. А потом провели очень острым ножом по шее.

— Так просто вы мне это рассказываете?

— Цените уровень доверия, — откинулся он на спинку стула.

— Значит, русской крови в императорской фамилии нет?

— К чему вопрос?

— Так что мы ищем? — вздохнул я.

— То, что уберет Орду. И восстановит Византию, эту восточную часть Рима. Но все же Рима! Или не восстановит. И тогда народы утихнут в движении своем, утратят языки и одежды, как вышло с весью, муромой, сейчас происходит с мерью. Примут другой язык, более сильных. Смешаются. И станет то, чего вы жаждете. Один народ. Как вливаются финны, дикие норвеги, баски и гасконцы в Европу. Они тихи, спокойны и безопасны. А главное, понятны Западу

— Почему же Иван Васильевич не оставил себе Рим?

— Боюсь, его поставили в такие условия. Вы сами видите, что дает Орда. Восточные народы вливаются в нее так же и на тех же условиях, что и сами русские, и другие их подданные. Есть место и для кайсаков, пока еще диких, и для сибирских тунгусов, и для татар. Для всех. Она примиряет литвинов и чувашей, хохлов и зырян. А русская Византия имела бы бесконечные войны и пала бы так же, как первая.

— Но если Орды не будет, то не получит ли Запад войны на границах?

— Посмотрите на англичан в Индии и Китае. Они прекрасно справляются.

— Но все же управляющая часть — не Запад?

— В том то все и дело. Так или иначе они чувствуют себя русскими. Точнее, частью Орды. И с этим ничего нельзя поделать. И я в их числе. Посему не считайте меня английским лазутчиком, — поверенный засмеялся, — но найти надо.

— Зачем?

— Чтобы не нашли другие.

— То есть, вы не хотите разрушения Орды?

— Мы пропитываемся ею. Как и вы, как и ваши крестьяне. Но дело это весьма болезненное.

Мы еще поговорили, пока Алена не позвала пить чай. Викентий Иванович был весел, шутил и угощал халвой с баранками. Мне сварили кофий. Я влил в него изрядную долю коньяку и молча пил маленькими глоточками.

Из Петербурга я направился прямиком к старцу. Точнее, направили. Алексей, что из староверов, прислал донесение, в котором писал, что Амвросий желает увидеть меня. Зимняя дорога легкая. Полозья скрипят на морозце.

В явочном трактире заночевали. Со мной в сопровождение собрался сам Алексей, давно солидный Алексей Алексеевич. Степенная борода, жена, пятеро детей, скупленная и отстроенная каменными двухэтажными домами деревня дает на то основание. Все строения соединены подземными ходами. Вот где теперь древлеправославному подполью раздолье.

Он едет отдельными санями. А мы с Аленой в экипаже кутаемся в медвежьи шкуры.

Солнечным морозным полднем мы покинули транспорт и отправили его в ближайшую деревню. Она выкуплена мной и выставлен небольшой наблюдательный пост их староверов.

Далее пару верст пришлось пробираться пешей тропой. В скиту нас ждали. После получения благословения и объятий Амвросий с прищуром спросил:

— Поймал Жар-птицу?

— Ничего я не поймал. Нашли камни, от которых народы произрастают, только боюсь, пользы от них не будет.

— А нечего соваться в дело, не тобой деланное. Все вам исправить надо, подкрутить. Надеетесь, что так лучше заработает?

— Надеюсь. И Царь надеется.

— Господь устроил, тебя-то ведь и не спросил, — голубые глаза Амвросия смеются, — ты то точно лучше знаешь, чего объединять, а кого пинать.

— Обидно, что неурядица такая. Власть не понимает и не хочет понимать. Народ не хочет такую власть.

— А ты не задумывался, радетель, что путь народу для того и дается, чтоб его пройти? А неурядицы все в головах. Что там тебе старик в пещере сказывал? Нижние ступени оторвали? Конечно, все из-за греков. И пьют от них, и друг друга лупят. Нашли причину. Открою тебе секрет. Чтоб на самую первую ступень встать, надо себя и мира отречься так, будто уже до неба собрался. Надо быть готовым умереть. Только на этой грани что-то получится. А если не готов, так и не спрашивай.

Мы долго говорили про дела и мысли. Утром я переоделся во что поплоше и пошел грести снег. За неделю тяжелый труд на свежем воздухе выгнал все мысли. Ежедневно окунался в источник, где сделана купель. Ели самую простую пищу. К политике более не возвращались. Мысли вернулись только на обратном пути. Я решил, что старец прав.

Пров считался душегубом и находился в розыске. Когда бежал из острога, была тогда мысль принять последний бой и покончить со всем. Не по нутру такая жизнь оказалась. Но ушел от погони. Скитался по лесам и воровал еду. Кто же накормит запросто, если гость с рваными ноздрями?