— Я всегда говорил, что курение опасно для здоровья. Ты тоже хочешь прикурить?

Побледневший вертлявый человечек с бакенбардами затряс головой.

В лагере спокойней. Мы заказали вина, мяса и овощей. А сами удалились к своим. К вечеру уже дошли слухи, как граф Зарайский дал прикурить. Я ожидал последствий, но странным образом дело замялось. Гурский сказал, что беспокоиться не о чем.

Не долго нам быть в лагере. Осенняя пора дала знать о себе и в этом благодатном крае. Зарядили сплошные дожди. Унылым вечером в палатку шагнул Дмитрий Семенович.

— Нечего, брат, тебе делать тут более, — сказал он после второй рюмки водки, — Теперь другая война будет. Сейчас морозы зарядят, и войска отойдут на зимние квартиры. Осада Силистрии и других крепостей уже снята.

— Хорошая новость. А что Государь?

— На девятнадцатое ноября назначено заседание штабов. После оного отбудет в Петербург. Уже известно, что главным оставит Дибича.

— Вполне достойный командующий.

— Я вот что спросить хотел, — нагнулся ко мне Гурский, — не было ли каких слухов о Залуском? У тебя же своя сеть. Может, что попадалось?

— А что с ним не так?

— А то, что приказали долго жить. И знаешь, как? Подавился польским штандартом. На постоялом дворе утром нашли слуги.

— Ишь ты, — без эмоций наливаю я в рюмки, — Тогда ,не чокаясь, за польский штандарт.

— Так не знаешь? — Дмитрий Семенович не берет рюмку.

— Ты думаешь, мои? Могу сейчас всех построить. Кто в бою участие принимал, на месте. Да и смысл мне его убивать?

— У тебя свои смыслы. Ну, не знаешь, так не знаешь, — он хватил рюмку, — Государь отправил в Варшаву двенадцать турецких пушек, чтобы отлили монумент королю Владиславу третьему. Не понравилось полякам идея. А тут еще эта смерть не вовремя.

— Действительно, какая неприятность, — невнятно ответил я,жуя кусок ветчины, — Думаю, что его грабили, а он лишнего наговорил по своей шляхетской гордости, вот и заткнули. Да перестарались.

— Езжай ка ты, Андрей Георгиевич, домой поскорее. Да негров своих увози. А то они всех баб тут перепортят.

Спорить я не стал. Наутро подморозило, лагерь свернули, и стали готовиться. Прискакал Гаврилов.

— Андрей Георгиевич, позвольте остаться.

— Зачем?

— По госпиталям двадцать четыре тысячи раненных и больных. Понимаю, что всем не поможешь, но довести инструкции, как действовать при угрозе заражения, я обязан. И помогу по мере сил.

— До Нового Года времени хватит? А там по снежку приедешь.

— Хватит. Как управлюсь, так домой.

Мы обнялись. Я дал ему денег. Он провожал наш караван, пока его фигура не скрылась из виду.

До Кишинева добрались быстро. А потом снова дожди и все пошло медленно и печально, пока не ударили настоящие морозы. В конце ноября уже совсем зима. Негры мерзнут и матерятся по-русски. Мы им покупаем по дороге волчьи шубы и шапки.

А у нас с Петром состоялся интересный разговор. По уговору он нас провожает до тракта на Питер, а сам с большей частью боевиков уходит к дому. И вот, ближе к месту разлуки подсел он ко мне на стоянке.

— Не сочти за дерзость, Андрей Георгиевич

— Садись, Петр Тимофеевич, — вздохнул я, — рассказывай, что за сомнения тебя гложут.

— Думаю так. Раз Государь пожаловал мне дворянство, то что-то понимать надо. Я, хоть и необразованный, но вижу, что куда сметливей некоторых бар буду. С вашей воли, конечно.

— Что ты так заговорил вдруг? Дворянство ему пожаловали, видите ли. А раньше что, оторви и выбрось был? Дворянство только ярлык. Сладкая приманка. Чем и плоха.

— Шучу я, Андрей Георгиевич. Понятно, что своим умом живем, своим народом. Не про то я.

— А про что?

— Не все понимаю, что вы делаете и для чего. Образования, наверное, не хватает. А знать хочется.

— Говори.

— Вот зачем столько специалистов готовите? Ладно, механики нужны. А художники, музыканты и прочие на кой ляд сдались? Ну один, два для развлечения. И будет. Сами прекрасно поете и играете. Да и механиков столько не надо. Посылаем на практику к чужим людям. Для них ровно старались? Или так просвещаете темных людей вокруг себя?

— Ишь, какие слова вылезли. Просвещение народных масс. Нет, друг мой, все намного сложнее.

— Так и меня просветите.

— Народ — это кто?

— Ну, уже был разговор. Я помню. Семьи сливаются в роды, роды складываются в племена, а те составляют народ.

— И как? Получается так сделать?

— Не везде. И не у всех.

— А с теми, у кого получилось, что?

— Если кто крепко живет, то обособляются по занятию своему. Кто соль варит, кто бочки делает, кто их охраняет.