И вот налетел жуткий бес на мужчину, когда тот шел под плеском зеленых ветвей в высокой садовой траве, и вложил венок в руку мужчине со словами:

«Моя наложница, твоя возлюбленная, шлет тебе приветы с любовью и эту гирлянду синих цветочков, какую сплела она своими руками в аду».

Мужчина, глядя на эти цветы, ощутил, как ходит в нем сердце подобно воде.

«Приведи ее ко мне», — сказал он бесу.

«Не приведу», — ответило Бессчастье.

И тут вдруг бросился мужчина на Призрака. Стиснул хладную шею руками, яростно сжал коленями.

«Тогда я отправлюсь к ней с тобою», — сказал.

И вместе бросились они в пропасть и, падая, сражались люто в полной тьме.

Мак Канн спал, но когда голос Финана умолк, он проснулся и потянулся, громко зевнув.

— Ни слова из этой повести не услышал, — проговорил он.

— А я услышала, — отозвалась Айлин Ни Кули, — и повесть вышла хорошая.

— О чем та повесть?

— Не знаю, — ответила она.

— А ты знаешь, о чем она была, Мэри?

— Не знаю, бо думала в это время о другом.

Финан взял ее за руку.

— Нет нужды никому из вас знать, о чем была та повесть, за вычетом одной тебя. — С этими словами очень по-доброму глянул он на Айлин Ни Кули.

— Я слушала ее, — вымолвила она, — и повесть вышла хорошая. Я знаю, о чем она, однако не соображу, как объяснить.

— Чуднaя, надо полагать, байка, — с сожалением произнес Патси. — Обидно, что я уснул.

— Я бодрствовал вместо тебя, — сказал Келтия.

— А толку-то? — огрызнулся Патси.

Дождь все лил.

День уже изрядно прошел, и вечер расчерчивал небо наискосок своими тусклыми паутинами. Свет в разрушенном доме угас до бурого мрака, и лица их, нахохлившихся на земляном полу, обращались друг к другу бдительно и бледно. Их вновь охватило безмолвие, мысли вцеплялись в них, и глаза каждого вперялись в тот или иной предмет или точку на стене или на полу.

Мак Канн встал.

— Заночуем тут; дождь не утихнет, покуда в лейке у него не останется ни капли.

Мэри тоже встрепенулась.

— Сбегаю я к повозке и принесу всю еду, какая там есть. Все оставила накрытым, вряд ли оно совсем уж вымокло.

— Так и сделай, — сказал ей отец. — Там здоровенная бутыль, завернута в мешок, — продолжил он, — в корзине, в повозке спереди, возле правой оглобли, и есть в той бутыли маленечко виски.

— И ее принесу.

— Славная ты девчонка, — сказал он.

— А что мне с ослом делать нынче ночью? — спросила Мэри.

— Дай ему пинка, — ответил отец.

Осел тихонько стоял там же, где его оставили.

Дождь лил с него, будто был осел отцом рек и обеспечивал мир проточной водой. Дождь отскакивал от ослиных боков, спрыгивал с хвоста, катился пеной со лба на нос и с плеском падал на землю.

— Я очень мокр, — сказал сам себе осел, — а не хотелось бы.

Взгляд он вперял в бурый камень с бугорком на спине. Каждая капля дождя, прилетавшая на камень, плюхалась оземь, сперва дважды подпрыгнув. Через миг осел вновь заговорил сам с собой:

— Нет мне дела до того, прекратится дождь или нет, бо не стану я мокрее, чем сейчас, хоть так, хоть эдак.

Сказав это, он забыл о погоде и взялся размышлять. Чуть свесил голову, уставился вдаль и глазел, ничего не видя, собирая мысли и крутя их.

Первым делом подумал он о морковках.

Поразмыслил об их очертаньях, цвете и о том, как они смотрятся в корзине. У некоторых наружу торчит толстый конец, а у некоторых — другой, и всегда к тому или другому концу липнут комки глины. Некоторые лежат на боку, словно тихонько уснули, а некоторые стоят наклонно, будто опираются спинами о стену и никак не решат, чем заняться далее. Но, как ни смотрелись бы они в корзине, по вкусу все одинаковые — и все хороши. Еда они общительная: если кусать их, получается приятный хрусткий шум, а потому, когда кто-то ест морковь, можно прислушиваться к звуку того, как морковь естся, и разобрать, что за повесть выходит.

У чертополоха, когда его кусают, получается шорох, и вкус у него свой.

От травы почти никакого звука не получатся, она погребается немо и никаких знаков не подает.

Хлеб естся ослом беззвучно, у него интересный вкус и он подолгу липнет к зубам.

У яблок хороший запах и приятный хруст, но вкус сахара задерживается во рту и памятен дольше всего прочего; хруст краткий, резкий, подобен проклятию и тут же благословляет тебя своим вкусом.

Сеном можно набивать рот. При первом укусе получается хрум и треск, а затем сено умолкает. Торчит изо рта, как усы, и можно подглядывать, как оно шевелится туда-сюда в соответствии с тем, как движется у тебя рот. Это дружелюбная еда, и она хороша для голодных.