— Недавно я на этих дорогах, а потому как же тебе меня знать? Сам-то как зовешься?

— Зовусь я Падрагь Мак Канн.

— Знаю тебя хорошо, бо стибрил ты курицу и пару сапог у меня десять месяцев назад, когда я жил в доме.

— Да что ты говоришь! — вымолвил Мак Канн.

— Говорю; да только не держал обиды на тебя нисколько, бо в тот день со мною случилось всё.

Мак Канн копался у себя в голове, ища, у кого же стибрил он разом и курицу, и пару сапог.

— Ну, слава богу! — вскричал он. — Не чудной ли это мир! Не тот ли Старый Каролан ты, скареда из Темпл-Кахиля?

Знакомец хохотнул и кивнул.

— Был им когда-то, а теперь я Билли Музыка, и вот мой инструмент у парнишки под мышкой.

Патси уставился на него.

— А где же дом, и скот, и сотня акров лугов и возделанных земель, и жена, какую, болтают, ты морил голодом?

— Вот как есть не ведаю, где они, да и дела нету мне. — И с этими словами затрясся он от смеха.

— А сестра твоя, что убилась, выбираясь из окна на верхотуре в ветреную ночь, чтоб добыть себе еды по соседям?

— По-прежнему мертва, — ответил знакомец и от веселья сложился пополам.

— Заявляю, — произнес Патси, — что это есть конец света.

Знакомец прервал красноречие Патси, вскинув указующий палец.

— Вон то поле, о каком я тебе говорил, и битком оно набито картошкой да репой.

Патси обратился к дочери.

— Собирай картошку, но из одного места все не бери, а бери там и сям, чтоб не заметили пропажи, следом же пройди по дороге с повозкой минут двадцать и приготовь картошку. Сам я да Келтия догоним тебя вскоре и принесем с собой славного мяса.

Келтия и Патси подались вправо, где, оттененный небесами, возносился пологий холм. Густо рос на нем лес, мощные купы деревьев укрывали всё плотно, и сквозь них виднелись тихие зеленые прогалины, сонные под солнцем.

Подошли к кромке леса, и Патси направил своего напарника пройти вглубь недалеко, а затем чтоб скакал и лупил палкой по деревьям и по земле.

Келтия сделал как велено, и через четверть часа у Патси в руках уже висели три кролика.

— Этого хватит, выкрикнул он, — пойдем теперь к нашим.

Запрятали они кроликов под куртки и двинулись в путь.

Вскоре догнали спутников. Повозка стояла у дороги, рядом пасся осел, а Мэри развела огонь в жаровне и приготовила картошку для рагу.

Патси бросил ей кроликов.

— Вот, девочка моя, — сказал он, вместе с Келтией осел на травянистую обочину и вытащил свою трубку.

Новый знакомец сидел с Артом и объяснял ему устройство концертины.

— Пока мы ждем, — сказал ему Патси, — расскажи-ка нам все новости, расскажи, что случилось с землей и что ты делаешь на дороге; и есть тут чуток такого, что можно положить тебе в трубку, чтоб говорилось тебе ладно.

Встряла Мэри:

— Погоди минутку, бо сама я желаю послушать ту повесть, помоги-ка мне с жаровней, и мы тогда сядем все вместе.

Была у ведра ручка, продели в нее палку, подняли и поставили под изгородь.

— Вот теперь можем сесть все вместе, — сказала Мэри, — я смогу разом и готовить еду, и слушать повесть.

— Да я тебе скорей сыграю песенку на концертине, — сказал Билли Музыка.

— Это ты лучше потом, — отозвался Патси.

— Изложу я вам рассказ, — проговорил Билли Музыка, — вот он каков:

Год назад водилось у меня хозяйство в долине. Солнце сияло над ним, ветер не задувал в него, ибо укрыто было хорошо, а урожаи, какие я с той земли получал, вас бы изумили.

Двадцать голов скота ели траву, жир нагуливали быстро и вдобавок молоко давали хорошее. Водились у меня петухи и куры, ради яиц и на продажу, и многие рады были б заполучить мое хозяйство.

Десять человек трудилось у меня постоянно, но на сборе урожая бывало много больше, и работать я их заставлял ого-го. Сам я и сын мой, и женин брат (вот же вахлак-то!) за батраками приглядывали, да не угнаться за ними, такие они были великие пройдохи. Старались работать как можно меньше, а денег из меня добывать как можно больше. Но спуску тем ребяткам я не давал, и ничегошеньки не получали они от меня, если вдвое больше за то не давали.

Потихонечку, помаленечку пропалывал я работников, пока наконец не остался только с теми, с кем хотел, — с людьми проверенными, доверенными. Бедняки они были и не смели смотреть мне в глаза, когда сам я на них смотрел, но трудиться умели, а хотел я от них одного этого — и приглядывал, чтоб выполняли.

И вот сижу я нынче с вами на этом взгорке и думаю: зачем мне были все те беды на мою голову и что, ради того и сего, ожидал я от всего того получить? Раньше полуночи не добирался до кровати, а на рассвете был на ногах раньше птиц. В пять поутру не валялся в теплой постели ни разу, и всякий день выуживал работяг своих из их сна, частенько приходилось вышвыривать их из постели, ибо не случалось средь них никого, кто, дай ему волю, не спал бы день напролет.