Впрочем, компанию не огорчали ни пыль, ни камни, ни пауки. Камни раскидали по сторонам и сели на пол, где крепче всего была кровля — где когда-то был очаг, а если и забредал на кого-то паук, позволялось ему.

Патси извлек глиняную трубку и раскурил ее, Келтия вытащил из кармана трубочку с серебряным мундштуком и тоже закурил.

Дождь снаружи вдруг полил с приглушенным шумом, а в домике потемнело. Воцарилась в нем сумрачная тишина, ибо никто не беседовал: все ждали, кто заговорит первым.

Что правда, то правда: когда пришли сюда, все были разгоряченные, ибо перекошенное лицо Патси и лютые глаза Айлин Ни Кули возмутили всем кровь. Прозвучал упреждающий голос трагедии, и все выжидали, чтобы узнать, есть ли в этом спектакле какая роль у них.

Однако внезапная перемена в воздухе, будто чужеродное вещество, вторглась к ним в кровь, и звук падающего дождя пригасил всем кураж, а плесень сонного домика проникла в мозги подобно опию, тишина обволокла собою и обязала к безмолвию.

Мы существа подражающие: откликаемся на тон и цвет окружения едва ль не вопреки себе и до сих пор роднимся с хамелеоном и мотыльками; закат проливает на нас свой лучезарный покой — и мы удовлетворены; безмолвная горная вершина замыкает уста нам — и мы общаемся шепотом; облака одаряют нас весельем своим — и мы радуемся. И потому сидели они из мига в миг, борясь с тусклыми призраками брошенного дома, — со скорбными фантомами, что умерли не очень давно и потому счастливы не были, ибо смерть печальна поначалу и еще долго следом, но затем мертвые удовлетворяются и заново учатся вылеплять себя.

Патси, затягиваясь трубкой, оглядел своих.

— Эх, — воскликнул он с трудным весельем, — куда подевался тот человек — мужчина с большой палкой? Если робеет, пусть зайдет к нам, а если сердит, все равно пусть зайдет.

Айлин Ни Кули сидела рядом с Артом. Шаль с головы спустила, и волосы ее озаряли сумерки, словно факел.

— Человек тот пошел своей дорогой, Падрагь, — произнесла она, — устал от общества, подался к своим друзьям.

Патси оглядел ее сияющими глазами. В ноздрях его не осталось плесени этого дома, разом отлетело и безмолвие.

— Славное говоришь ты мне, Айлин, — сказал он, — вот еще что говори: по своей ли воле ушел тот человек или же ты его услала прочь?

— Понемножку и того, и другого, Падрагь.

— Пора добрых вестей, — сказал Патси, — когда льет дождь, а вести от тебя добрые — и дождь льет.

— Вестям нет нужды быть добрыми или злыми, лишь вестями, — отозвалась она, — на том и остановимся.

Обратился к ней Келтия:

— Хороша ли твоя жизнь, когда странствуешь по округе и водишь знакомства где пожелаешь?

— Жизнь моя такова, какую хочу я, — ответила ему она, — а хороша или нет, значения не имеет.

— Скажи, по какой причине ты не позволяешь ему любиться с тобой, когда он желает?

— Он человек властный, — ответила она, — а я гордая женщина, и мы друг дружке никогда не уступим. Когда один из нас хочет заняться чем-нибудь, второй не станет, а потому никакого житья промеж нами. Скажи я «черное» — он скажет «белое», а скажет «да» — я скажу «нет», и вот так оно у нас.

— Любит он тебя премного.

— Премного ненавидит он меня. Любит он меня так, как пес любит кость, а чуть погодя прикончит в безлюдном месте голыми руками — чтоб посмотреть, какая я в смерти.

Поворотила она лицо к Мак Канну.

— Вот какой ты мне человек, Падрагь, пусть и отличный от прочих.

— Не из таких я людей, сама ты такая. Говорю тебе: если 6 взял себе женщину, я б ей был предан, как предан был матери вот этой девицы, а если б пошла ты со мною, не было 6 у тебя отныне и вовек ни единой жалобы.

— Я знаю все до последнего, о чем толкую, — сурово отозвалась она, — и не пойду я с тобой, а пойду вот с этим юношей рядом со мной.

С этими словами положила она ладонь поверх руки Арта и там ее оставила.

Мэри Мак Канн выпрямилась — стало ей очень занимательно.

Арт повернулся и, прыснув со смеху, критически воззрился на Айлин.

— Не пойду я с тобой, — сказал он. — Ты мне нисколечко не нравишься.

Насилу улыбнувшись, она убрала руку.

— Тем хуже для меня, — молвила она, — а тебе все нипочем, юноша.