— А о чем ты пишешь? — спросил Чарли Крус.

— О политике. Я пишу на политические темы, которые затрагивают афроамериканскую общину. На социальные темы тоже пишу.

— Это, наверное, очень интересно,— сказала Мендес.

Фейт наблюдал за губами Росы Амальфитано, пока та переводила. И чувствовал себя очень счастливым.

Бой был коротким. Первым вышел Каунт Пикетт. Ему из вежливости похлопали, послышалось несколько негодующих воплей. Потом вышел Меролино Фернандес. Его приветствовали оглушительной овацией. В первом раунде они присматривались друг к другу. Во втором Пикетт пошел в атаку и меньше чем за минуту нокаутировал своего соперника. Тело Меролино Фернандеса вытянулось на парусине ринга и совсем не шевелилось. Секунданты дотащили его до угла на носилках, но Меролино так и не пришел в себя. Появились санитары и отвезли его в больницу. Каунт Пикетт без особого энтузиазма поднял руку и ушел, окруженный своими людьми. Зрители покидали павильон.

Поели они в месте под названием «Король Тако». У входа висела неоновая вывеска: мальчишка в высокой короне верхом на осле, вставшем на передние ноги с намерением сбросить всадника. А мальчик все не падал и не падал, хотя в одной руке у него было тако, а в другой что-то вроде скипетра или плетки, сразу не поймешь. Внутри было как в «Макдоналдсе», только поэпатажнее. Сиденья стульев не из пластика, а из соломы. Столы деревянные. Пол выложен большими зелеными плитками, на некоторых можно было разглядеть пустынные пейзажи или сценки из жизни Короля Тако. С потолка свисали пиньяты, которые, само собой, отсылали к другим приключениям царственного мальчишки, не расстававшегося со своим ослом. Некоторые сценки выглядели совершенно и по-детски повседневными: вот мальчик, осел и слепая на один глаз старушка, а вот мальчик, осел и колодец или мальчик, осел и котелок с бобами. Другие сценки, напротив, были посвящены событиям невероятным: вот мальчик и осел падают в ущелье, а вот мальчик и осел связаны и лежат на погребальном костре, а на одном даже нарисовали мальчика, приставившего к виску осла пистолет. Похоже, этот Король Тако был вовсе не названием ресторана, а персонажем комикса, которого Фейт никогда не видел. Тем не менее ему все равно казалось, что он в «Макдоналдсе». Может, из-за официантов и официанток? Они все были молодыми и все одеты в военную форму (Чучо Флорес сказал, что они одеты как федералы), может, из-за этого складывалось такое впечатление. Без сомнения, это была не армия победителей. Молодые люди старательно улыбались клиентам, но чувствовалось, как чудовищно они устали. Некоторые, казалось, потерялись в пустыне, ­каковой был «Король Тако». Другие, пятнадцати- и четырнадцатилетки, пытались безуспешно шутить с какими-то клиентами, которые сидели одни или парами, все мужчины, по виду чиновники или полицейские, и чуваки эти смотрели на подростков так, что сразу становилось не до шуток. Некоторые девушки ходили с заплаканными глазами и выглядели как призраки из недосмотренного сна.

— Адское какое место,— сказал он Росе Амальфитано.

— Так и есть,— одобрительно кивнула она,— но кормят тут неплохо.

— Что-то мне уже есть перехотелось.

— Ага, вот поставят перед тобой тарелку с тако — сразу захочется,— улыбнулась Амальфитано.

— Надеюсь, так и будет,— вздохнул Фейт.

В ресторан они приехали на трех машинах. В авто Чучо Флореса ехала Роса Амальфитано. В машине молчаливого Короны — Чарли Крус и Роса Мендес. Фейт ехал один, стараясь не отставать от них, и несколько раз, когда все кружили и кружили по городу, думал: а не посигналить ли и не покинуть ли навсегда эту процессию, в которой чувствовалось — непонятно, кстати, почему — что-то абсурдное и инфантильное, и поехать прямиком в «Сонору Резорт» записать хронику короткого боя, на котором он только что присутствовал. Возможно, там будет сидеть Кэмпбелл, и он сможет объяснить ему некоторые вещи, которые Фейт не понял. С другой стороны, если хорошо подумать, тут особо нечего было понимать. Пикетт — хороший боксер, а Фернандес — нет, все просто. А может, лучше было даже не ехать в «Сонору Резорт», а поехать прямо к границе, в Тусон, там в аэропорту наверняка есть интернет-кафе, он бы быстренько отпечатал заметку,— заметку усталого человека, который едва ли думает о том, что пишет,— а потом улетел в Нью-Йорк, где все вновь приобретет плотность настоящей реальности.

А вместо этого Фейт все ехал и ехал следом за машинами, которые поворачивали то туда, то сюда в чужом городе, и в голову ему даже закралось подозрение: а не потому ли они кружат и поворачивают, что хотят, чтобы он устал и плюнул на все, хотят от него отделаться; с другой стороны, это ведь они его пригласили, сказали — давай вместе поужинаем, а потом уж ты поедешь в свои Соединенные Штаты, давай, последний мексиканский ужин — вот только в словах их не было ни убежденности, ни искренности, а была просто фигура речи, имитация гостеприимства, мексиканская условность, на которую он должен был ответить словами благодарности (причем не односложно, а целой речью), а потом с достоинством удалиться прочь, шагая по полупустой улице.

Тем не менее он принял приглашение. Хорошая идея, ребята, я как раз проголодался. Давайте действительно все вместе поужинаем, а что такого. А ведь он заметил, как изменился взгляд Чучо Флореса и как смотрел на него Корона — холоднее прежнего, словно бы хотел взглядом прогнать его прочь или винил в поражении мексиканского боксера, и, мало того, он настоял на том, чтобы поесть местную кухню, мой последний вечер в Мексике, как вам идея ужина по-мексикански? Только Чарли Крусу понравилось, что он увязался с ними ужинать, Чарли Крусу и двум девушкам, хотя каждому на свой лад, в соответствии с природой каждого, хотя… опять же, вполне возможно, девчонкам просто было весело, вот и все, а вот для Чарли Круса — о, для того открывались нежданные перспективы среди обычной рутины и повседневности.

Спрашивается, вот чего я сижу здесь, ем такос и пью пиво с мексиканцами, с которыми едва знаком? Так он думал. А ведь ответ очень простой. Это ради нее. Все говорили по-испански. Только Чарли Крус обращался к нему по-английски. Чарли Крус любил поговорить про кино, и ему нравилось говорить по-английски. Говорил он быстро, словно подражая студенту университета, но делал много ошибок. Он упомянул имя одного режиссера из Лос-Анджелеса, режиссера, с которым был лично знаком, Барри Гуардини, но Фейт не смотрел ни одного фильма Гуардини. Потом завел разговор о DVD. Сказал, что в будущем все станут записывать на DVD или что-то вроде него, только улучшенный, а кинотеатры исчезнут.

Потому что свою функцию выполняют только старинные залы, помнишь? Эти огромные театры, в них, когда свет гасили, сердце прямо сжималось. Вот эти залы и есть настоящие кинотеатры, они даже на церкви походят — высоченные потолки, гранатовые огромные занавесы, колонны, коридоры со старыми вытертыми коврами, ложи, с местами в партере и на балконе или галерке — эти здания строили еще в то время, когда кино было опытом сродни религиозному, опытом повсе­дневным, но все равно религиозным, а потом их начали сносить, чтобы возвести на их месте банки или супермаркеты или кинотеатры-мультиплексы. Сегодня, говорил Чарли Крус, их всего-то ничего избежало сноса, сегодня все кинотеатры — многозальные, там экран маленький, тесно, и кресла суперудобные. В одном старом зале могут семь таких огрызков поместиться. Или десять. Или пятнадцать, зависит от зала. И нет уже этого чувства бездны, нет головокружения перед началом фильма, и уже никто не чувствует одиночества внутри мультиплекса. А потом, как припоминал Фейт, Чарли начал говорить о конце всего святого.

Что и как положило начало этому концу, Круса не интересовало, возможно, это было в церквях, когда священники перестали служить мессу на латыни, или в семьях, когда отцы стали бросать (насмерть перепугавшись, верь мне, братан) матерей. А вскоре конец всему святому пришел и в кино. Они снесли великолепные здания и понастроили мерзостных коробок под названием «многозальные кинотеатры», коробок практичных и функциональных. Соборы обрушились под ударами стальной бабы, их снесла нагнанная командами по сносу техника. А потом кто-то взял и изобрел видео. Телевизор — это ведь не то же самое, что экран кинотеатра. А гостиная в твоем доме — не то же самое, что старинный партер, чьи ряды уходят практически в бесконечность. Но, если посмотреть внимательнее, окажется — а ведь они очень похожи. В первую очередь тем, что благодаря видео ты можешь посмотреть кино один, без никого. Задергиваешь занавески и включаешь телевизор. Ставишь видеокассету и садишься в кресло. Тут что самое важное? Что ты один. Дом может быть большим или маленьким, но, если дома никого нет, каким бы маленьким дом ни был, он кажется большим. Во-вторых, нужно подгадать момент, то есть взять в прокате кассету, купить напитки, которые ты будешь пить, закуски, которые будешь есть, определиться со временем, когда сядешь перед телевизором. В-третьих, надо не отвечать на звонки телефона, игнорировать звонки в дверь — нужно быть готовым провести полтора часа, или два часа, или час сорок пять минут в полном и строго выдержанном одиночестве. В-четвертых, нужно держать под рукой пульт — мало ли, может, тебе захочется пересмотреть какую-нибудь сцену. Вот и все. А дальше все зависит только от фильма и от тебя. Если все пойдет правильно — а иногда оно идет неправильно, что уж там говорить,— ты вновь окажешься в присутствии святыни. «Засовываешь голову прямо себе внутрь, туда, где сердце, открываешь глаза и смотришь»,— раздельно проговорил Чарли Крус.