Ничто не остается неизменным, пробормотал Бубис. Ничего не остается с нами навсегда. В письме Арчимбольди говорил, что ожидает получить задаток по меньшей мере такой же, как и за «Реки Европы». А ведь, положа руку на сердце, он прав, подумал господин Бубис: я заскучал над романом, все так, но это не значит, что роман плох, это лишь значит, что я не смогу его продать и он займет драгоценное место у меня на складе. На следующий день он отправил Арчимбольди немного больше денег, чем тот получил авансом за «Реки Европы».

Через восемь месяцев Ингеборг и Арчимбольди вернулись в Кемптен, но на этот раз деревня не показалась им такой же красивой, поэтому через два дня оба они, очень нервничая, ее покинули — и сели на телегу, что отвезла их в деревушку еще выше в горах.

В той проживало от силы двадцать человек, и находилась она очень близко от австрийской границы. Они сняли комнату у крестьянина, который держал молочный магазин и жил один: во время войны он потерял обоих сыновей — одного в России, а другого в Венгрии,— а жена его, как он сказал, умерла от горя, хотя односельчане утверждали, что крестьянин скинул ее в ущелье.

Крестьянина звали Фриц Леубе, и он казался весьма доволен тем, что сдал комнату; правда, узнав, что Ингеборг кашляет кровью, очень встревожился: думал, что туберкулезом легко заразиться. Так или иначе, виделись они нечасто. Вечером, вернувшись с коровами, Леубе готовил огромный горшок супа, которого хватало на несколько дней, и ели этот суп он сам и его постояльцы. Если же гости испытывали голод, то в погребе дома и на кухне можно было найти огромный выбор сыров и маринадов, их постояльцы могли отведать, если хотели. Хлеб, огромные буханки в два или три килограмма, закупался в деревне или хозяин привозил его сам, заезжая в другое селение или в Кемптен.

Иногда крестьянин открывал бутылку шнапса и засиживался допоздна с Ингеборг и Арчимбольди, расспрашивая о жизни в большом городе (для него большим был любой город с более чем тридцатью тысячами жителей) и, хмурясь, выслушивал ответы, зачастую с подколками, от Ингеборг. По окончании таких вечеров Леубе втыкал пробку обратно в бутылку, убирал со стола и, прежде чем уйти спать, обязательно говорил, что ничего не сравнится с жизнью в деревне. В те дни Ингеборг и Арчимбольди, словно что-то предчувствуя, беспрерывно занимались любовью. Они занимались ей в темной комнате, которую снимали у Леубе, и делали это в гостиной перед камином, когда тот уходил работать. Немногие дни, проведенные в Кемптене, они посвятили в основном сексу. В деревне, по ночам, они делали это в хлеву среди коров, пока Леубе и его односельчане спали. По утрам, поднявшись, они походили на людей, только что вернувшихся из боя. По всему телу расцветали синяки, огромные мешки проступали под глазами, на что Леубе говорил: вот, мол, что делается с городскими, вы только посмотрите, как они выглядят.

Чтобы восстановить силы, они ели черный хлеб с маслом и пили огромными чашками горячее молоко. Однажды вечером Ингеборг, после особенно продолжительного приступа кашля, спросила крестьянина, от чего умерла его жена. От горя, ответил Леубе,— так он говорил всегда.

— Странно,— сказала Ингеборг,— в деревне говорят, что вы ее убили.

Леубе не удивился — он был в курсе сплетен.

— Если бы я убил, то сейчас сидел бы. Все убийцы, даже те, кто убивает по справедливости, раньше или позже садятся в тюрьму.

— Не думаю,— сказала Ингеборг,— есть много людей, которые убивают, в особенности своих жен, и никогда не попадают в тюрьму.

Леубе рассмеялся:

— Это только в романах так.

— Не знала, что вы читаете романы,— ответила Ингеборг.

— Когда молод был, читал, тогда я мог время на всякую ерунду тратить, родители-то живы были. И как же, считается, я убил мою жену? — спросил Леубе после долгого молчания, в котором только и слышно было, что потрескивание огня в камине.

— Говорят, вы ее сбросили в ущелье,— сказала Ингеборг.

— В какое ущелье? — Разговор начал веселить Леубе все больше и больше.

— Не знаю,— отозвалась Ингеборг.

— Здесь много ущелий, госпожа. Есть ущелье Пропавшей Овцы и ущелье Цветов, есть ущелье Тени (оно так называется, потому что всегда погружено в тень) и ущелье Детей Крезе, есть ущелье Дьявола и ущелье Пресвятой Девы, ущелье Святого Бернарда и ущелье Плит, отсюда и до пограничного поста можно ущелий сто насчитать.

— Не знаю,— ответила Ингеборг,— в любое.

— Нет, в любое — нет, это должно быть одно, конкретное ущелье, потому что если я убил свою жену, сбросив в любое ущелье, это значит, что я ее как бы и не убивал. Ущелье должно быть конкретное, а не любое,— повторил Леубе. — Это очень важно,— сказал он после долгого молчания,— так как есть ущелья, которые по весне превращаются в русла рек и уносят в долину все, что туда бросили, или все, что туда упало, или все, что попытались там скрыть. Свалившихся туда псов, потерявшихся телят, куски дерева,— произнес Леубе очень тихо. — А что еще говорят мои соседи?

— Ничего,— сказала Ингеборг, глядя ему в глаза.

— Врут,— отрезал Леубе,— молчат и врут, а могли бы больше сказать, но они молчат и врут. Они как животные, не находите?

— Нет, у меня не сложилось такого впечатления,— сказала Ингеборг, которая на самом деле едва ли обменялась с деревенскими парой слов; все они были слишком заняты работой, чтобы терять время за разговорами с чужачкой.

— Но тем не менее,— сказал Леубе,— у них нашлось время, чтобы проинформировать вас о моей жизни.