В январе корреспондент газеты из Буэнос-Айреса, будучи в Санта-Тереса по пути в Лос-Анджелес, остановился на три дня и написал материал о городе и убийствах женщин. Он попытался увидеть Хааса в тюрьме, но ему отказали. Еще он сходил на корриду. Побывал в борделе «Внутренние дела» и переспал со шлюхой по имени Росана. Сходил на дискотеку «Домино» и в бар «Серафинос». Познакомился с коллегой из «Вестника Севера» и просмотрел, в той же газете, подборку материалов по пропавшим, похищенным и убитым женщинам. Журналист из «Вестника» представил его другу, который представил сле­дующему другу, а тот заявил, что видел этот снафф-фильм. Аргентинец сказал, что хотел бы его посмотреть. Друг дру`га журналиста спросил, сколько он готов заплатить за это в долларах. Аргентинец ответил, что ему даром не нужна скотская поделка такого рода, он хочет ее посмотреть исключительно из профессиональных соображений и, надо честно сказать, из любопытства. Мексиканец назначил ему встречу в одном из домов в северной стороне города. У аргентинца были зеленые глаза, и ростом он был где-то метр девяноста и весил почти центнер. Он пришел в тот дом и посмотрел фильм. Мексиканец был низенький и толстенький, и во время просмотра сидел очень тихо на диване рядом с аргентинцем — прямо как сеньорита. Они смотрели фильм, а аргентинец все ждал, когда мексиканец возьмется за член. Но тот ничего подобного не сделал, разве что шумно дышал, словно бы не хотел потерять ни одного кубического сантиметра кислорода, который перед этим вдохнул аргентинец. Когда фильм закончился, аргентинец очень вежливо попросил сделать копию, но мексиканец и слышать об этом не хотел. Тем вечером они пошли выпить пива в место под названием «Король Тако». Пока пили, аргентинцу на мгновение привиделось, что все официанты — зомби. Это показалось ему нормальным. Заведение было огромное, все сплошь расписанное всякими картинами из детства Короля Тако, а над столами плавал густой, как застывший кошмар, воздух. В какой-то момент аргентинец решил, что ему подсыпали наркотики в пиво. Он быстро распрощался и вернулся в гостиницу на такси. На следующий день сел на автобус до Финикса, а оттуда улетел в Лос-Анджелес, где в течение дня брал у актеров интервью — у тех актеров, в смысле, которые на это соглашались, а соглашались немногие,— а по вечерам писал длинную статью об убийствах женщин в Санта-Тереса. В статье в основном шла речь о порнофильмах и подпольном производстве снаффов. Термин «снафф», писал аргентинец, изобрели в Аргентине, правда, не местные, а американская пара, которая приехала туда снять фильм. Их звали Майк и Кларисса Эпштейн, они наняли актеров-портеньо, в смысле, местных актеров, довольно известных, снимающихся, правда, не в прайм-тайм, и нескольких молодых людей, некоторые из последних потом прославились. Техническая команда тоже была сплошь из аргентинцев, кроме оператора — то был дружбан Эпштейна по имени Дж.Т. Харди, он приехал в Буэнос-Айрес за день до начала съемок. Все это происходило в 1972 году, когда в Аргентине все говорили о революции: о революции Перона, о социалистической и даже мистической революции. По улицам бродили психоаналитики и поэты, а из окон на них смотрели колдуны и темные людишки. Харди в аэропорту Буэнос-Айрес встречали Майк и Кларисса Эпштейн, которым с каждым днем все больше нравилась эта страна. Пока они ехали на такси до дома, который арендовали в пригороде, Майк признался, что все это — и чтобы его лучше поняли, вытянул руки, словно заключая в объятия целый мир,— все это — оно как американский Запад, но лучше, чем американский Запад, потому что там, на Западе, если приглядеться, ковбои нужны, только чтобы скот пасти, а тут, в пампе, которая с каждым разом все четче проступает, ковбои — они охотники на зомби. Фильм о зомби? — поинтересовался Харди. Есть немного, сказала Кларисса. Тем вечером в честь оператора в саду у Эпштейнов, рядом с бассейном, сделали типичное аргентинское жареное мясо; на вечеринку также пригласили актеров и техников. Два дня спустя они отправились в Тигре. После недели съемок все вернулись в Буэнос-Айрес. Пару дней отдохнули, актеры, по большей части молодые люди, отправились навестить своих родителей и друзей, а Харди, полеживая у бассейна четы Эпштейн, прочитал сценарий. Он особо ничего не понял, а самое худшее, не узнал в сценарии ни одной сцены, которые снял в Тигре. Некоторое время спустя караван из двух грузовиков и фургона отправился в пампу. Ехали невероятно долго. В первую ночь они ночевали в чем-то вроде мотеля для дальнобойщиков, а Майк и Кларисса впервые сильно поссорились. Аргентинская актриса восемнадцати лет от роду разрыдалась и сказала, что хочет домой, к маме и братикам. Один из аргентинских актеров с внешностью героя-любовника набрался и уснул в туалете, и остальным актерам пришлось волочь его до комнаты. На следующий день Майк всех разбудил рано утром, и они, понурые, снова расселись по машинам. Из соображений экономии обедали на берегах рек, словно это был выезд на пикник. Девушки готовили хорошо, и даже молодые люди прекрасно справлялись с запеканием мяса. Собственно, этим они и питались — вином и мясом. Практически все взяли с собой фотоаппараты и во время остановок на обед постоянно друг друга фотографировали. Некоторые говорили по-английски с Клариссой и Харди — чтобы попрактиковаться, объясняли они. А Майк, наоборот, разговаривал со всеми на испанском, причем на испанском, то и дело срывающемся в лунфардо, что вызывало улыбки местных. На четвертый день поездки, когда Харди уже думал, что попал в какой-то кошмар, они прибыли на место, где их встретили двое — единственных — служащих, супружеская чета за пятьдесят, которые ­занимались домом и конюшнями. Майк с ними поговорил, сказал, что он друг хозяина, а затем все вышли из грузовиков и овладели домом. Тем же вечером возобновились съемки. Они снимали загородную сцену: чувак возился с костром, какая-то баба была привязана к сетчатой ограде, двое мужиков сидели на земле и говорили о делах, заедая все огромными кусками мяса. Мясо было горячим, поэтому они то и дело перекладывали его из одной руки в другую, чтобы не обжечься. Вечером они закатили праздник. Говорили о политике, о необходимости аграрной реформы, о хозяевах земли, о будущем Латинской Америки, и только Эпштейны и Харди пребывали в молчании: отчасти из-за того, что их не особо интересовала тема, отчасти из-за того, что им было о чем подумать. Этой ночью Дж. Т. обнаружил, что Кларисса наставляет рога Майку с одним из актеров и что Майка это не особо беспокоит. На следующий день снимали внутри усадьбы. Шли сексуальные сцены, которые больше всего удавались Харди: тот был экспертом в постановке непрямого света, намекающего и подсказывающего. Работник зарезал теленка, которого они должны были есть на обед, и Майк пошел к нему с несколькими пластиковыми пакетами. Вернулся, наполнив их кровью. Отснятое этим утром походило на репортаж из мясной лавки. Двое актеров по сценарию убивали одну из актрис и затем разделывали ее, заворачивали куски в мешковину и вывозили останки в пампу. Для съемок использовали куски телятины и практически все внутренности. Одна из аргентинских девочек расплакалась и сказала, что они снимают какую-то гадость. А вот работницу имения это, наоборот, з­абавляло. На третий день съемок, в воскресенье, в имение приехала хозяйка. Причем приехала не на чем-нибудь, а на «бентли». Харди в своей жизни видел только один «бентли» — тот принадлежал голливудскому продюсеру из того далекого прошлого, когда Харди еще надеялся, что будущее его — в Голливуде. Хозяйке было где-то сорок пять — красивая блондинка с английским гораздо правильнее того, на чем говорили трое американцев. Поначалу некоторые аргентинцы старались держаться от нее подальше. Словно не доверяли ей, и как будто она в силу этого не должна была доверять им — и это в корне не соответствовало действительности. Кроме того, хозяйка усадьбы оказалась очень практичной женщиной: она реорганизовала кладовку так, чтобы в ней всегда была еда, приказала привезти еще одну женщину, которая помогла бы работнице с уборкой, установила расписание приемов пищи и предоставила свой «бентли» в распоряжение режиссера. В мгновение ока имение преобразилось: оно уже не было похоже на индейский лагерь. Точнее, затерянное в пампасах имение перестало быть Спартой и превратилось в Афины — во всяком случае, это торжественно провозгласил один из молодых актеров во время ночных посиделок, которые с момента прибытия хозяйки устраивались ежедневно на широком и уютном крыльце. Об этих посиделках, что временами затягивались до трех или четырех часов утра, Дж. Т. будет вспоминать: ах, патронесса, ее потрясающее умение слушать, живые и умные глаза, кожа, что блестела в свете луны, истории из ее детства в пампасах и о пребывании в швейцарской частной школе. Временами, особенно когда он оставался один в своей комнате, лежа и укрывшись до подбородка одеялом, Дж. Т. думал, что, пожалуй, эта женщина — та самая женщина, которую он безуспешно искал всю жизнь. Для чего же я сюда приехал, как не для того, чтобы познакомиться с ней? Какой смысл в этом отвратительном и непонятном фильме Майка, как не в том, чтобы я попал на самый край света и узнал ее? Возможно, это было неслучайно, что я сидел без работы, когда позвонил Майк? Конечно, не случайно! Это значило, что у меня не было другого выбора: принять его предложение и так с ней познакомиться. Хозяйку имения звали Эстела, и Дж. Т. все повторял и повторял ее имя, пока рот не пересыхал. Эстела, Эстела, все говорил он, вертясь под одеялами как червяк или страдающий бессонницей крот. Днем, тем не менее, когда они встречались и перекидывались словами, оператор был сама скромность и благора­зумие. Он не позволял себе взглядов зарезанного ягненка и обмороков на почве страсти. Его отношение к патронессе никогда не выходило за рамки вежливости и уважения. Когда съемки закончились, хозяйка имения предложила Эпштейнам и Дж. Т. проделать обратный путь на ее «бентли», но тот предпочел ехать с актерами. Три дня спустя Эпштейны отвезли его в аэропорт, и он не осмелился прямо спросить их про Эстелу. Также он ничего не говорил о фильме. В Нью-Йорке тщетно пытался ее забыть. Поначалу впал в меланхолию и грустил, и даже думал, что никогда не сможет поправиться. И потом, для чего ему поправляться? Однако с течением времени душа поняла: она не потеряла, она, наоборот, приобрела с этим опытом. По крайней мере, сказал он себе, он узнал женщину своей жизни. Для других, и этих других большинство, она приоткрывается в фильмах, она — тень великих актрис, они — взгляд твоей подлинной любви. А я — наоборот, я видел ее живой и во плоти, я слышал ее голос, видел очерк ее фигуры на фоне бесконечной пампы. Я говорил с ней, и она также со мной говорила. Так на что же мне жаловаться? Тем временем в Буэнос-Айресе Майк монтировал фильм в студии, которую снимал почасово и дешево на улице Коррьентес. Спустя месяц после съемок одна из молодых актрис влюбилась в итальянского революционера, который проездом был в Буэнос-Айресе, и уехала с ним в Европу. Тут начали поговаривать, что оба они, актриса и итальянец, по непонятной причине пропали. Потом, неизвестно почему, стали говорить, что актриса умерла во время съемок фильма Эпштейна, а еще потом пошел слух — впрочем, никто это всерьез не воспринял — что Эпштейн и его команда ее убили. Согласно этой последней версии режиссер хотел снять настоящее убийство и, с согласия остальных актеров и техников, уже достаточно разогретых сатанинскими мессами, воспользовался для этой цели самой малоизвестной и беззащитной актрисой. Узнав о таких слухах, Эпштейн лично стал их поддерживать, и история, с легкими вариациями, достигла слуха некоторых синефилов в Соединенных Штатах. На следующий год состоялась премьера фильма в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Фильм провалился. Его дублировали на английский, но он вышел хаотичным, сценарий оказался совершенно беспомощным, а игра актеров — ужасной. Эпштейн вернулся в Штаты и попытался разыграть карту со слухами, но один из телеведущих, снимок за снимком, доказал, что сцена якобы реального убийства была сыграна, а не снята. Эту актрису, сказал критик, может, и стоило бы убить за отвратительную игру, но, по крайней мере, в этом фильме никто не сжалился над ней и не пристукнул. После «Снаффа» Эпштейн снял еще два малобюджетных фильма. Кларисса, его жена, осталась в Буэнос-Айресе, где стала жить с аргентинским кинопродюсером. Ее новый спутник жизни был из перонистов и впоследствии вступил в батальон смерти, который начал с убийств троцкистов и партизан, а закончил похищениями детей и домохозяек. Когда к власти пришла хунта, Кларисса вернулась в Соединенные Штаты. Год спустя, во время съемок своего последнего фильма (кстати, потом в титрах его имя не упоминалось), Эпштейн погиб, упав в шахту лифта. После падения с высоты четырнадцати этажей тело его, как сказали свидетели, находилось в чудовищном состоянии.

На второй неделе марта 1997 года город вернулся к прежней жути: нашли тело в Эль-Росарьо, пустынном районе на юге города; он фигурировал в муниципальных планах застройки — там хотели соорудить квартал с домами в стиле Финикса. Тело было наполовину закопано в пятидесяти метрах от дороги, пересекавшей Эль-Росарьо и соединявшей его с грунтовой дорогой, что вела к восточной части оврага ­Подеста. Тело нашел ехавший верхом крестьянин с ближайшего ранчо. Судмедэксперты установили, что причиной смерти стало удушение с переломом подъязычной кости. Несмотря на стадию разложения, на трупе можно было различить следы ударов тяжелым предметом по голове, рукам и ногам. Возможно, женщину также изнасиловали. Размножившаяся трупная фауна свидетельствовала о том, что жертва умерла примерно в первую или вторую неделю февраля. Документов на трупе не обнаружили, но данные совпадали с Гуадалупе Гусман Прьето, одиннадцати лет, пропавшей восьмого февраля, вечером, в районе Сан-Бартоломе. Антропометрическое и дентологическое исследования дали положительные результаты. Впоследствии было проведено второе вскрытие, оно подтвердило наличие ударов и гематомы на черепе, кровоподтеков на шее и также перелома подъязычной кости. Согласно заявлению одного из судейских, занимавшихся делом, возможно, девочку повесили. Также нашли следы ударов на правом бедре и ягодичных мышцах. Родители опознали тело: это была действительно Гуадалупе. Согласно «Голосу Соноры» тело хорошо сохранилось, что помогло его идентифицировать: кожа задубела, словно бесплодные желтые земли Эль-Росарьо поспособствовали его мумификации.

Спустя четыре дня после обнаружения трупа девочки Гуадалупе Гусман Прьето на холме Эстрелья, на восточном склоне, нашли тело Хасмин Торрес Дорантес, тоже одиннадцати лет. Причиной смерти послужил геморрагический шок, вызванный пятнадцатью или больше ударами ножом, что ей нанес убийца или убийцы. Соскоб с вагины и ануса подтвердил, что ее несколько раз изнасиловали. Труп был полностью одет: толстовка цвета хаки, джинсы и дешевые теннисные туфли. Девочка жила на западе города, в районе Морелос, и ее похитили — хотя об этом не сообщили широкой публике — двадцать дней назад. Полиция задержала восемь молодых людей из района Эстрелья: все являлись членами банды, занимавшейся угоном машин и розничной торговлей наркотиками. Их обвинили в убийстве. Троих молодых людей передали в отдел несовершеннолетней преступности, остальные пятеро отправились в камеры предварительного заключения тюрьмы Санта-Тереса, хотя против них не нашлось ни единой улики.

Через два дня после обнаружения трупа Хасмин компания детей наткнулась на пустыре к западу от индустриального парка Хенераль Сепульведа на безжизненное тело Каролины Фернандес Фуэнтес, ­девятнадцати лет, работавшей на фабрике «WS-Inc». Согласно заключению судмедэксперта смерть наступила около двух недель назад. Тело нашли полностью обнаженным, хотя в пятнадцати метрах обнаружили синий бюстгальтер в пятнах крови, а в пятидесяти — черный чулок среднего качества. Допросили также девушку, с которой Каролина делила комнату (та, как и Каролина, работала на той же фабрике), и девушка заявила, что бюстгальтер принадлежит покойной, но чулок, без всяких сомнений, не ее любимой подруги и коллеги — та носила исключительно колготки и никогда не надевала чулки, которые считала предметом одежды, подходящим более шлюхе, чем честной работнице. После проведения соответствующих анализов оказалось, тем не менее, что как чулок, так и бюстгальтер несут следы крови одного и того же человека — Каролины Фернандес Фуэнтес, из-за чего тут же разошелся слух: мол, эта Каролина вела двойную жизнь и в ночь своей смерти добровольно участвовала в оргии — в вагине и в анусе нашли остатки спермы. В течение двух дней допрашивали некоторых мужчин с фабрики, которые могли быть связаны со смертью женщины, — всё бе­зуспешно. Родители Каролины, проживавшие в деревне Сан-Мигель де Оркаситас, приехали в Санта-Тереса и не сделали никаких заявлений. Они забрали труп дочери, подписали документы, которые им дали, и вернулись на автобусе в Оркаситас с тем, что осталось от Каролины. Причиной смерти послужили пять ударов колюще-режущим предметом в шею. Согласно экспертам, она умерла не там, где ее нашли.

Через три дня после обнаружения тела Каролины, в зловещем марте 1997 года, в каменистом урочище рядом с дорогой на Пуэбло Асуль нашли женщину примерно шестнадцати-двадцати лет. Труп находился на такой стадии разложения, что по предположениям жертва умерла по меньшей мере две недели назад. Тело было полностью обнажено, на нем остались только позолоченные латунные сережки в форме слоников. Члены нескольких семей, где пропали девушки, пришли на опознание, но никто не узнал в ней свою дочь, сестру, кузину или супругу. Судмедэксперт установил, что на трупе остались следы нанесенных увечий на правой груди, а сосок левой был отделен, возможно, в результате укуса или с помощью ножа — разложение зашло так далеко, что невозможно было установить это с большей точностью. Официально причиной смерти был заявлен перелом подъязычной кости.

В последнюю неделю марта где-то в четырехстах метрах от шоссе на Кананеа, прямо, можно сказать, посреди пустыни, нашли скелет очередной женщины. Нашли его американцы, трое студентов и преподаватель истории из Университета Лос-Анджелеса, которые на мотоциклах путешествовали по северу Мексики. Согласно их показаниям, они съехали на проселочную дорогу в поисках деревни индейцев-йаки и потерялись. А полиция Санта-Тереса заявила, что гринго съехали с дороги, дабы предаться мерзости, в смысле, оттрахать друг друга в жопу, и бросили всех четверых в камеру в ожидании дальнейшего развития событий. Уже ночью, когда студенты и их преподаватель провели в заключении восемь часов, в участок заявился Эпифанио Галиндо и захотел их выслушать. Американцы повторили все слово в слово и даже показали на карте точное место, где они нашли наполовину прикрытый песком труп. На вопрос, не перепутали ли они скелет человека с коровьим или там шакальим, преподаватель ответил, что ни у одного животного, кроме, пожалуй, примата, нет человеческого черепа. Тон ответа не понравился Эпифанио, который решил лично осмотреть место действия на следующий день на рассвете в компании этих гринго, в связи с чем было решено во избежание ненужных телодвижений оставить их под рукой, в смысле, в качестве гостей полиции Санта-Тереса, в камере, где их будет всего четверо, а также накормить за счет городской казны, но не тюремной баландой, а достойной едой из соседнего заведения. И, несмотря на протесты иностранцев, так и было сделано. На следующий день Эпифанио Галиндо, несколько полицейских и судейских отправились в компании первооткрывателей трупа на место действия, известное как Жнивьё — название, которое в любом смысле отражало не действительность, а желание, ибо там не было ни жнивья, ни того, что на него походило бы, только пустыня и камни, и временами серо-зеленые кусты, чей вид мгновенно пробуждал печаль в тех, кто обозревал сию бесплодную пустошь. Там, где и указывали американцы, экспедиция нашла едва прикрытые песком кости. Согласно заявлению судмедэксперта, это была молодая женщина с переломанной подъязычной костью. На ней не было ни одежды, ни обуви — ничего, что позволило бы установить ее личность. Они привезли ее голой или раздели перед тем, как похоронить? — спросил Эпифанио. Ты это называешь — похоронить? — спросил эксперт. Да нет, нет, дружище, эти ребята схалтурили, отозвался Эпифанио.

На следующий день рядом с проселочной дорогой, идущей к кладбищу ранчо Ла-Крус, нашли труп Элены Монтойя двадцати лет. ­Женщина уже три дня не показывалась по месту своего проживания и было подано заявление о ее исчезновении. На теле обнаружили ранения колюще-режущим предметом в области живота, ссадины на запястьях и щиколотках, отметины на шее, а кроме того, ранение в области черепа, нанесенное тупым тяжелым предметом, возможно, молотком или камнем. Делом занимался Лино Ривера — и он сразу отправился допрашивать мужа покойной, Самуэля Бланко Бланко, и допрашивал его четыре дня подряд, по прошествии которых его отпустили за отсутствием улик. Элена Монтойя работала на фабрике «Кел&Сан», у нее остался трехмесячный сын.

В последний день марта какие-то мелкие нищеброды нашли труп в последней стадии разложения на свалке Эль-Чиле. То, что от него осталось, перевезли в Анатомическо-экспертный институт города, где его исследовали согласно всем возможным протоколам. Оказалось, это девушка примерно пятнадцати-двадцати лет. Причину смерти установить не удалось — та произошла, как заявили судмедэксперты, более года назад. Однако эти данные насторожили семью Гонсалес-Ресендис из Гуанахуато, чья дочь пропала примерно в это время; в связи с этим полиция Гуанахуато обратилась к полиции Санта-Тереса с просьбой предоставить заключение криминалистов относительно неизвестной, найденной на Эль-Чиле, особо настаивая на том, чтобы выслали результаты стоматологической экспертизы. Когда результаты прибыли, подтвердилось, что жертва — Ирене Гонсалес Ресендис шестнадцати лет, сбежавшая из отчего дома в январе 1996 года после ссоры с домашними. Ее отец был видным политиком из Институциональной революционной партии в своей провинции, а мать выступала в популярной телепрограмме, где просила свою дочь — прямо перед камерами и в прямом эфире — вернуться к домашнему очагу. Даже фотографию Ирене, из тех, что делают на паспорт, а также телефон и личные данные приклеивали некоторое время на бутылки с молоком. Ни один полицейский в Санта-Тереса не видел этой фотографии. Ни один полицейский в Санта-Тереса не пил молоко. Кроме одного — Лало Кура.