Когда Эпифанио спросил, за каким чертом он отправился в овраг Подеста, Лало Кура ответил: потому что я полицейский. Да ты чертов молокосос, ответил ему Эпифанио, не лезь, куда не просят, дружище. Потом взял его за плечо, посмотрел в глаза и сказал, что хочет знать правду. Мне показалось странным, сказал Лало Кура, что за все это время никогда не находили мертвых женщин в овраге Подеста. А ты откуда это знаешь, дружище? — спросил Эпифанио. Да я газеты читаю, ответил Лало Кура. Значит, ты у нас, пидарок мелкий, читаешь газеты? Ну да, ответил Лало Кура. И книжки, небось, читаешь? Ага, сказал Лало Кура. Вот эти сраные книжки для засранцев, которые я тебе подарил? «Современные методы расследования преступлений», бывшего директора Национального института криминалистики Швеции, сеньора Гарри Содермана и бывшего президента Международной ассоциации шефов полиции, бывшего инспектора Джона Дж. О’Коннелла, сказал Лало Кура. Ну если они такие суперполицейские, то почему же они все, блядь, бывшие? — поинтересовался Эпифанио. Да, ответь мне на этот простенький вопросик, а, дружище? Ты, говнюк, разве не знаешь, в полицейском расследовании не бывает современных методов? Тебе еще и двадцати нет, правильно? Не ошибаетесь, Эпифанио, сказал Лало Кура. Так вот, будь поосторожнее, товарищ, это и есть самое главное и единственное правило, сказал Эпифанио, отпуская его плечо и улыбаясь и обнимая его и уводя поесть в единственное место в центре Санта-Тереса, где в мутные ночные часы подавали посоле.

В декабре — и это были последние жертвы 1996 года — в пустом доме на улице Гарсия Эрреро, что в районе Эль-Сересаль, нашли тела Эстефании Ривас, пятнадцати лет, и Эрминии Норьеги, тринадцати лет. Они были сестры по матери. Отец Эстефании растворился сразу после ее рождения. Отец Эрминии жил с ними и работал ночным охранником на фабрике «МейченКорп», где также, судя по штатному расписанию, работала оператором мать девочек, которые, в свою очередь, только учились и помогали ей с делами по дому; хотя вот Эстефания думала в следующем году оставить школу и пойти работать. Утром того дня, как их похитили, обе шли учиться вместе с младшими сестрами, одинна­дцати и восьми лет. Младшие, как и Эрминия, ходили в начальную ­школу Хосе Васконселос. Оставив их там, Эстефания, как всегда, отправилась бы пешком в свою школу — та стояла где-то в пятнадцати кварталах, и это был ее постоянный маршрут. В день похищения, тем не менее, рядом с четырьмя сестрами остановился автомобиль, мужчина вышел и запихал туда Эстефанию, а потом снова вышел и схватил Эрминию, а потом машина умчалась. Две малышки, оцепенев от страха, остались стоять на тротуаре, а затем пешком пошли домой, где никого не было, поэтому они позвонили в дверь соседей, рассказали, что произошло, и наконец разрыдались. Женщина, которая им открыла, работала на фабрике «HorizonW & E», она пошла позвонила другой соседке, а потом на фабрику «MейченКорп», пытаясь найти родителей девочек. На фабрике ей ответили, что личные телефонные звонки запрещены, и повесили трубку. Женщина снова позвонила и назвала имя и должность отца — она подумала, что мать, операторшу, как и она, будут считать мелкой сошкой, от которой можно избавиться в любой момент и по любой причине или капризу, и в этот раз телефонистка заставила ее прождать так долго, что у нее кончились монеты и разговор прервался. Денег у нее больше не было. В отчаянии она вернулась домой, где ее ждали другая соседка и девочки, и в течение некоторого времени все четверо узнали на опыте, что такое муки чистилища, долгое бессильное ожидание, ожидание, чей становой хребет — горькое одиночество, что-то такое очень латиноамериканское, а с другой стороны — знакомое ощущение, его, дав себе труд задуматься, испытываешь каждый день, но без тягучей тоски, без тени смерти, что летит над районом как стая стервятников, и все вокруг густеет и опрокидывается и идет задом наперед. Так, пока они ждали отца девочек, соседка подумала (чтобы убить время и страх), что ей хотелось бы взять револьвер и выйти на улицу. И что потом? А потом выйти и пальнуть в воздух, потом струсить и заорать: «Да здравствует Мексика», и набраться храбрости или почувствовать последний прилив крови, и руками, с бешеной скоростью, вырыть в утоптанной земле улицы дырку и там захорониться, как есть, мокрой до нитки, отныне и навсегда. Когда наконец примчался отец, они все вместе пошли в ближайший полицейский участок. Там, после того, как они во всех подробностях (несмотря на шок) изложили свою проблему, их заставили просидеть больше часа, пока не появились двое судебных полицейских. Они задали им те же вопросы и несколько новых, в особенности в том, что касалось машины, в которой увезли Эстефанию и Эрминию. Через некоторое время в кабинете, где допрашивали девочек, образовалось уже четверо судейских. Один, по виду хороший человек, попросил соседку сопровождать их и отвел девочек в гараж участка и стал там спрашивать, какая машина из здесь стоящих похожа больше всего на машину, которая увезла их сестер. Девочки показали, и судейский сказал, что надо искать «перегрино» или «аркеро» черного цвета. В пять вечера в участок пришла мать. Одна из соседок уже ушла, а другая все рыдала, поглаживая самую маленькую девочку. В восемь приехал Ортис Ребольедо и приказал создать две группы оперативников, одна из которых займется показаниями девочек, и руководить ей будут Хуан де Дьос Мартинес и Лино Ривера, а вторая возьмет на себя поиск — с привлечением муниципальной полиции — «перегрино», или «аркеро», или «линкольна», в котором, судя по данным показаниям, похитили девушек, и ее будут координировать судейские Анхель Фернандес и Эфраин Бустело. Хуан де Дьос Мартинес публично воспротивился подобному указанию: он считал, что обе оперативные группы должны объединить усилия для поиска машины похитителей. Аргументы были такие: мало кто, точнее, никто из круга друзей, знакомых, приятелей и коллег семьи Норьега не владел не то что черным «перегрино» или черным «Шеви-Астра», они даже обычной машиной не владели и принадлежали к классу пешеходов — некоторые были настолько бедны, что не могли себе позволить ездить на автобусе, предпочитая идти пешком и так сэкономить немного денег. На это Ортис Ребольедо категорично заявил: любой человек мог угнать «перегрино», любой мог угнать «аркеро», или «бочо», или «джетту», для этого не нужны ни деньги, ни права, нужно просто открыть и завести машину. Так что оперативные группы занялись тем, что приказал Ортис Ребольедо, и полицейские, устало вздохнув, как солдаты, застрявшие во временном континууме, отправляющем их раз за разом к одному и тому же поражению, принялись за работу. Тем же самым вечером, расспросив кое-кого, Хуан де Дьос Мартинес узнал, что у Эстефании был парень или жених, сумасбродный пацан девятнадцати лет, по имени Рональд Луис Луке, по прозвищу Лаки Страйк, а также Ронни, Ронни Волшебник, в полицейском досье на которого фигурировали два задержания за угон машины. Выйдя из тюрьмы, Рональд Луис жил, деля дом с неким Фелипе Эскаланте, с которым познакомился в тюрьме. Эскаланте был профессиональным угонщиком машин, на него также заводили дело — хотя до обвинения не дошло — за изнасилование несовершеннолетней. В течение пяти месяцев Рональд Луис жил с Эскаланте, а потом съехал. Хуан де Дьос Мартинес отправился навестить Эскаланте тем же вечером. Тот заявил, что его приятель по ­камере ушел из дому не по своей воле — Фелипе его выгнал, поскольку Лаки Страйк не приносил никаких денег в бюджет. Сейчас Эскаланте работал в супермаркете в винном отделе и уже не занимался ничем противозаконным. Вот уж сколько лет я не ворую машины, шеф, клянусь вот этим — и он поцеловал скрещенные пальцы. На самом деле, у него самого уж давно не было своего драндулета, и он ни за что его не заведет,— передвигается он либо на грузовике, либо пехом, потому что так дешевле и дает ощущение свободы. Будучи спрошенным, занимается ли так называемый Лаки Страйк, пусть и изредка, угоном машин, Эскаланте ответил, что не верит в это, хотя, если подумать, зуб не даст, ибо упомянутый Страйк дебил каких мало. Другие допрашиваемые говорили примерно то же, что и Эскаланте: Ронни Волшебник долбан и ленивец, но не разбойник и к насилию не склонен, во всяком случае, к неспровоцированному насилию, и большинство, пусть и с оговорками, считало его не способным похитить свою девушку и ее сестру. Сейчас Рональд Луис проживал с родителями и нигде не работал. Хуан де Дьос Мартинес поехал туда и поговорил с его отцом — тот покорно открыл ему дверь и сказал, что сын уехал через несколько часов после похищения Эстефании и Эрминии. Судейский спросил, можно ли ему порыться в комнате сына. Мой дом — ваш дом, ответил отец. Некоторое время Мартинес в одиночестве осматривал комнату, которую Ронни делил с тремя младшими братьями,— правда, с самого начала понял, что тут искать нечего. Затем вышел во дворик и закурил, любуясь, как призрачный город затягивают оранжево-фиолетовые сумерки. Он сказал, куда поехал? — спросил он. В Юму, ответил отец. Вы когда-нибудь были в Юме? В молодости — много раз: я приезжал, работал, миграционная полиция меня задерживала, возвращала в Мексику, и потом я снова приезжал туда, много раз, ответил отец. А потом я устал от всего этого и начал работать здесь, заботясь о моей старухе и пацанах. А вы думаете, Рональда Луиса ждет то же самое? Не дай бог, ответил отец. Через три дня Хуан де Дьос Мартинес узнал, что оперативная группа, что должна была искать черную машину похитителей, распущена. Когда он потребовал объяснений у Ортиса Ребольедо, тот ответил, что приказ пришел сверху. Похоже, полицейские достали каких-то шишек, чьи детишки, золотая молодежь Санта-Тереса, собственно, и владели всеми «перегрино» в городе (машина была в моде у богатеньких сыночков, равно как и «архангел» или кабриолет «дезертвинд»), и эти шишки поговорили с соответствующими властями, чтобы полицейские отъебались от их потомства. Четыре дня спустя в полицию поступил анонимный звонок: кто-то слышал выстрелы в доме по улице Гарсия Эрреро. Патруль подъехал туда через полчаса. В дверь звонили несколько раз, но никто не открыл. Соседей опросили, но никто ничего не слышал; впрочем, эта внезапная глухота могла быть связана с выкрученным на полную громкость звуком их телевизоров — с улицы было слышно. Тем не менее мальчик сказал, что катался на велосипеде и слышал выстрелы. Соседей спросили, кто живет в этом доме, но ответы оказались самыми противоречивыми, из чего патрульные сделали вывод: речь о наркоторговцах и надо валить отсюда и оставить это плохо пахнущее дело. Один из соседей, тем не менее, сказал, что видел рядом с домом припаркованный черный «перегрино». Тогда полицейские вытащили пистолеты и снова позвонили в дверь дома номер 677 по улице Гарсия Эрреро — с тем же результатом. Они связались по радио с участком и стали ждать. Через полчаса к ним подъехал еще один патруль — чтобы усилить охрану, сказали они, а еще через некоторое время на место прибыли Хуан де Дьос Мартинес и Лино Ривера. Последний сказал, что есть приказ: ждать, пока не приедут остальные судейские. Но Мартинес сказал, что времени нет, и патрульные, по его личному указанию, выломали дверь. Он зашел в дом первым. Здесь пахнет спермой и алкоголем, сказал Мартинес. А как пахнут сперма и алкоголь? Хреново пахнут, очень хреново пахнут. Но потом привыкаешь. Это не как запах разложившейся плоти, к тому не привыкнешь никогда — он прямо в голову тебе залезает, до самых мыслей, и можно хоть сто раз принимать душ и менять по три раза в день одежду — все равно его чувствуешь много дней, иногда недель, а иногда и месяцами. За ним вошел Лино Ривера, остальные остались снаружи. Ничего не трогай, вспоминал потом тот обращенные к нему слова Хуана. Сначала они осмотрели гостиную. Ничего необычного. Мебель дешевая, но красивая, стол с газетами, не трогай их, сказал Хуан, в столовой — две пустые бутылки из-под текилы «Сауса» и пустая бутылка водки «Абсолют». Чистая кухня. Ничего необычного. Остатки еды из «Макдоналдса» в мусорном ведре. Чистый пол. Окно кухни выходило на маленькое патио, наполовину зацементированное, наполовину сухое, по стене, отделявшей его от другого дворика, вились какие-то растения. Ничего необычного. Затем они развернулись и пошли назад. Сначала Хуан де Дьос Мартинес, а за ним Лино Ривера. Коридор. Комнаты. Две комнаты. В одной из них вытянувшийся на кровати лицом вниз голый труп Эрминии. Вот же суки, услышал Хуан бормотание коллеги. В ванной — свернувшийся под душем труп Эстефании со связанными за спиной руками. Останься в коридоре. Не входи, сказал Хуан. А вот он вошел в ванну. Вошел, встал на колени рядом с телом Эстефании и внимательно, едва не потеряв чувства времени, осмотрел его. За спиной услышал голос Лино — тот говорил по рации. Пусть приедут криминалисты, сказал Хуан де Дьос. Согласно мнению криминалиста, Эстефанию убили двумя выстрелами в затылок. Вначале избили, на шее остались следы пальцев — ее душили. Но она умерла не от удушения, сказал криминалист. Они так играли с ней — душили, а потом отпускали. На щиколотках виднелись ссадины. Я бы сказал, что ее подвесили за ноги, сказал криминалист. Хуан принялся искать балку или крючок на потолке. Дом был полон полицейских. Кто-то прикрыл Эрминию простыней. В другой комнате он нашел то, что искал: железный крюк в потолке как раз посередине между двумя кроватями. Он закрыл глаза и представил Эстефанию, как она висит вниз головой. Подозвал двоих полицейских и приказал искать веревку. Криминалист перешел в комнату Эрминии. Ей тоже выстрелили в затылок, сказал тот, когда Хуан подошел, но я не думаю, что это послужило причиной смерти. Тогда зачем стреляли? — спросил Хуан. На всякий случай. Пусть из дома выйдут все, кроме криминалистов, проорал Мартинес. Полицейские начали постепенно выходить. В гостиной двое низеньких чуваков с усталыми лицами искали отпечатки пальцев. Все вон, рявкнул Хуан. В кресле сидел Лино Ривера и читал журнал про бокс. Вот веревки, шеф, сказал один из полицейских. Спасибо, сказал Хуан, а теперь вали отсюда, дружище, здесь только криминалисты могут оставаться. Чувак, делавший фотографии, опустил фотоаппарат и подмигнул. А это все не кончается, да, Хуан? Не кончается, не кончается, ответил тот, упав на диван рядом с Лино Риверой и прикуривая. Ты, это, поспокойней, дружище, сказал судейский. Он не успел докурить сигарету — криминалист позвал его в комнату. Обеих изнасиловали, я бы сказал, несколько раз, в оба отверстия, хотя ту, что в ванне, похоже, что в три. Обеих пытали. В одном случае причина смерти ясна. В другом — нет. Завтра я тебе пришлю окончательные выводы. А сейчас — разгони всех на улице, мне их нужно перевезти в морг, сказал криминалист. Хуан вышел на улицу и сказал полицейскому, что сейчас будут переносить тела. На тротуаре толпились любопытные. Странно, подумал Хуан де Дьос, когда скорая уже исчезла по направлению к Патологоанатомическому институту, все, буквально за несколько секунд, все переменилось. Час спустя, когда появились Ортис Ребольедо и Анхель Фернандес, Хуан уже опрашивал соседей. Одни сказали, что в доме за номером 677 жила супружеская пара, другие — что там жили трое молодых людей, точнее, мужчина и двое мальчишек, которые только поспать туда приходили, а третьи — что там жил какой-то странный тип, который и полслова не сказал другим обитателям района и, бывало, пропадал на целые дни (словно работал не в Санта-Тереса), а иногда целыми днями не показывался из дома, смотря до самого позднего времени телевизор или слушая корридос и дансоны, а потом спал до полудня. Те, что уверяли следствие насчет супружеской пары, говорили, что у них был «комби» или похожий микроавтобус и что они вместе уезжали и вместе возвращались с работы. Что у них была за работа? Никто не знал, хотя один сказал, что, похоже, работали они официантами. Те, что рассказывали про мужчину с двумя мальчишками, думали, что у того был микроавтобус, наверное, как раз «комби». Те, что уверяли насчет странного типа, не смогли вспомнить, была у него машина или нет, хотя сказали, что к нему часто приезжали друзья и у тех точно была машина. В сухом остатке, кто, блядь, живет в этом доме? — спросил Ортис Ребольедо. Надо будет это расследовать, ответил ему Хуан, прежде чем уйти домой. На следующий день, когда уже было проведено вскрытие, судмедэксперт подтвердил свои первые догадки и добавил, что причиной смерти Эрминии стала не пуля в затылок, а остановка сердца. Бедняжка, сказал эксперт группе судейских, не выдержала пыток и издевательств. Вот так. Оружие — предположительно, пистолет «Смит энд Вессон» девятого калибра. Дом, где нашли трупы, принадлежал старушке, которая знать ни о чем не знала, то была пожилая дама из высшего общества Санта-Тереса, которая жила, сдавая внаем свою недвижимость, то есть бо`льшую часть соседских домов. Дом она сдавала через фирму своего внука — та занималась рекламой недвижимости. Согласно хранившимся у управляющего документам (в основном юридического характера), жильца дома 677 звали Хавьер Рамос и он переводил ежемесячную оплату через банк. Когда пришли в банк, оказалось, что этот Хавьер Рамос сделал несколько больших вкладов, позволявших оплатить по меньшей мере шесть месяцев аренды плюс счета за свет и воду, и с тех пор его никто не видел. Выяснилось также кое-что любопытное (во всяком случае, это надо было иметь в виду): Хуан де Дьос Мартинес узнал в Реестре прав собственности, что дома на улице, следующей за улицей Гарсия Эрреро, принадлежали — все до одного — Педро Ренхифо, а дома на улице Таблада, что шла параллельно Гарсия Эрреро, являлись собственностью некоего Лоренсо Хуана Инохоса, подставного лица наркоторговца Эстанислао Кампусано. Кроме того, вся недвижимость по улицам ­Ортенсия и Лисенсьядо Кабесас, параллельным улице Таблада, была зарегистрирована на имя мэра и некоторых его сыновей. И еще: два квартала к северу, дома и здания по улице Инхеньеро Гильермо Ортис принадлежали Пабло Негрете, брату Педро Негрете и достопочтенному ректору Университета Санта-Тереса. Как странно, подумал Хуан де Дьос. У кого-то лежат в доме трупы, он дрожит от страха. Потом трупы забирают, и он перестает дрожать. Вот Ренхифо, он замешан в этом преступлении? А Кампусано? Неужто и он влез в это по маковку? Ренхифо — хороший наркоторговец. Кампусано — плохой. Как странно, как странно, сказал себе Хуан. Никто не насилует и не убивает в собственном доме. Никто не насилует и не убивает рядом со своим домом. Разве что псих, который хочет, чтобы его поймали. Две ночи спустя после того, как нашли трупы девочек, в частном клубе рядом с полем для гольфа собрались мэр Санта-Тереса, лисенсьядо Хосе Рефухьо де лас Эрас, шеф полиции Педро Негрете и сеньоры Педро Ренхифо и Эстанислао Кампусано. Встреча продлилась до четырех утра, и в ходе нее были прояснены кое-какие вопросы. На следующий день вся полиция города, так сказать, бросилась на поиски Хавьера Рамоса. Даже в пустыне каждый камешек перевернули. Но, по правде говоря, они даже не сумели составить убедительный фоторобот подозреваемого.

В течение многих дней Хуан де Дьос Мартинес все думал и думал о четырех инфарктах, которые случились у Эрминии Норьеги до того, как она умерла. Иногда эти мысли приходили к нему за едой или за отправлением малой нужды в туалетах кафетериев или дешевых обеденных заведений, куда часто ходили судейские, или перед тем, как уснуть, прямо в момент, когда он хотел гасить свет, или за несколько секунд до того, как погасить свет, и, когда это случалось, он просто не мог погасить свет и тогда вставал с постели и подходил к окну и смотрел на улицу — вульгарную, некрасивую, пустынную, едва освещенную, и потом шел на кухню, кипятил воду и варил себе кофе, а иногда, пока пил горячий кофе без сахара, дерьмовый кофе, включал телевизор и начинал смотреть ночные программы, что транслировались через четыре важнейших пункта пустыни: в этот час антенна брала и мексиканские, и американские каналы, каналы с психами-инвалидами, которые мчались на конях под звездами и приветствовали друг друга непонятными словами то ли на испанском, то ли на английском, то ли на спэнглише,— в любом случае непонятными, совсем непонятными ебучими словами, и тогда Хуан де Дьос Мартинес оставлял на столе чашку с кофе, закрывал лицо руками, и изо рта у него исходил слабый, но четкий стон, словно бы он плакал или изо всех сил старался заплакать, но, когда в конце концов убирал от лица руки, показывалась, освещенная телеэкраном, все та же старая рожа, старая кожа, бесплодная и сухая, и никаких следов слез.

Когда он рассказал Эльвире Кампос о том, что происходило, директ­риса сумасшедшего дома молча выслушала его, а потом — и это было весьма долгое «потом» — когда оба они лежали голыми, отдыхая, в полутьме спальни, она призналась, что временами мечтает все бросить. То есть бросить все радикальным образом, безо всяких паллиативных решений. Мечтала, например, продать квартиру и другую недвижимость, что у нее была в Санта-Тереса, продать машину и драгоценности, продать все, пока не наберется крупная сумма, и потом мечтала, как она садится на самолет в Париж, где снимает очень маленькую квартиру, студию, скажем так, между Вильер и Ла-Порт-де-Клиши, а потом идет к знаменитому доктору, пластическому хирургу-кудеснику, чтобы сделать лифтинг, поправить форму носа и скул, увеличить грудь и в конце подняться с хирургического стола другой, не такой, как прежде, женщиной, уже не пятидесяти с хвостиком, а сорока с хвостиком, и даже лучше — чуть за сорок, неузнаваемой, новой, изменившейся, помолодевшей, хотя, конечно, в течение какого-то времени она будет в перевязках по всему телу, как мумия, но не египетская мумия, а мексиканская, и ей это очень нравилось; и вот она поедет в метро, например, зная, что все парижане тайком поглядывают на нее, а некоторые так даже и уступают место, думая или воображая ужасные боли, ожоги, аварию — словом, все, что пришлось пережить этой молчаливой и стоически переносящей муки незнакомке, а потом выйдет на улицу и зай­дет в музей, или арт-галерею, или в книжный на Монпарнасе, и будет учить французский два часа в день, радостно, с надеждой выучить его наконец, ах, какой красивый язык этот французский, такой музыкальный, есть в нем какая-то, je ne sais quoi, изюминка, а потом, дождливым утром, очень медленно снимет повязки, подобно археологу, который только что нашел не поддающуюся описанию кость, как девочка медленно-медленно разворачивает, слой за слоем, подарок, чтобы продлить удовольствие — навсегда? — пожалуй, да, навсегда, пока не упадет последняя повязка,— куда же она упадет? — на пол, на ковер или паркет, но в любом случае на что-то очень качественное, и вот на этом полу все повязки извиваются, как гадюки, или все повязки открывают сонные глаза, как гадюки, и потом кто-то ее подводит к зеркалу и она созерцает свое отражение, кивает, соглашается с улыбкой, что заново открывает царство детства, любовь отца и матери, и потом что-то подписывает — бумагу, документ, чек, и уходит по улицам Парижа. Куда, к новой жизни? — спросил Хуан де Дьос Мартинес. Думаю, да, ответила Эльвира. Ты мне нравишься такой, какая есть, сказал Хуан. К новой жизни без мексиканцев, без Мексики, без мексиканских больных, сказала она. Ты меня с ума сводишь такая, какая есть, признался Хуан.

Когда закончился 1996 год, в каких-то мексиканских средствах массовой информации то ли написали, то ли намекнули, что на севере снимают фильмы с настоящими убийствами, снафф-фильмы, и что столица снаффа — Санта-Тереса. Однажды ночью два закутанных по самые глаза журналиста поговорили с генералом Умберто Паредесом, в прошлом шефом столичной полиции, в его окруженном стенами замке в районе Дель-Валье. Туда пробрались старенький Макарио Лопес Сантос, свирепый ветеран криминальной хроники, подвизавшийся на этой должности уже пятый десяток лет, и Серхио Гонсалес. Ужин, которым их угостил генерал, состоял из такос с предельно острым карнитас и текилы «Ла-Инвисибле». Если ночью он ел хоть что-то еще, то страдал от изжоги. За ужином Макарио Лопес спросил, что Паредес думает о снафф-индустрии в Санта-Тереса, и тот ответил, что за долгое время службы повидал достаточно ужасов, но никогда не видел таких фильмов и сомневается, что они вообще существуют. Но они существуют, сказал старый журналист. Может, существуют, а может, и нет, ответил генерал, но странно то, что я все видел и знал, но такое никогда не смотрел. Оба журналиста согласились, что да, это действительно странно, однако осторожно намекнули, что, возможно, в то время, когда Паредес исполнял свои обязанности, этот вид кромешного ужаса еще не развился в полной мере. Генерал не согласился: порнография достигла своего максимального развития незадолго до Французской революции. Все, что сейчас можно увидеть в современном голландском фильме или коллекции фотографий или в эротической литературе, все уже состоялось до 1789 года, а сейчас идет по большей части повторение пройденного, сюжетный поворот, который уже много раз прокручивали. Генерал, сказал ему Макарио Лопес Сантос, вы говорите прямо как Октавио Пас, вы, случаем, не его читаете? Генерал расхохотался и сказал, что у Октавио Паса читал единственную книгу (и то давным-давно), «Лабиринт одиночества», и ничего там не понял. Я тогда был еще совсем молоденький, сказал генерал, пристально глядя на журналистов, мне тогда где-то сорок еще было. Ах, какой вы, мой генерал, сказал Макарио Лопес. Затем они заговорили о свободе и зле, об автострадах свободы, на которых зло — оно как Феррари, а через некоторое время, когда старая служанка убрала тарелки и спросила, будут ли сеньоры пить кофе, они вернулись к теме снафф-фильмов. По словам Макарио Лопеса, с недавних пор ситуация в Мексике претерпела некоторые изменения. С одной стороны, никогда еще общество не было коррумпировано так, как сейчас. К этому надо еще прибавить проблему с наркотрафиком и кучи денег, что аккумулировались вокруг этого нового явления. Снафф-индустрия в этом контексте — только симптом. Да, очень ярко проявившийся в случае Санта-Тереса, но все равно в конечном счете только симптом. Ответ генерала был умиротворяющим. Он сказал, что не думает, будто нынешняя коррупция чем-то превосходит то, что творилось в прошлом при других правительствах. Если сравнить, что делали при правительстве Магеля Алемана, к примеру, то она покажется меньше, и так же меньше она покажется, если вспомнить о шестилетнем правлении Лопеса Матеоса. Сейчас больше отчаяния, это да, но не коррупции. Наркотрафик, согласился он с ними, да, это нечто новое, но реальный вес наркотрафика в обществе мексиканском (и также американском) сильно преувеличен. Единственное, что нужно для снафф-фильма, это деньги, только деньги, а деньги были и до того, как здесь окопались наркотрафик с порноиндустрией, и тем не менее фильм, этот ваш фильм, не был снят. Возможно, генерал, вы его просто не видели, сказал Макарио Лопес. Генерал рассмеялся, и смех его затерялся в лабиринте ночного сада. Я видел все, дружище Макарио, ответил он. Прежде чем уйти, старый журналист заметил, что не имел удовольствия приветствовать ни одного телохранителя, приехав в старый, обнесенный стенами дом в районе Валье. Генерал ответил, что у него нет телохранителей. Это почему же, мой генерал? — спросил журналист. Вам сдались все ваши враги? Служба безопасности сейчас дорого стоит и к тому же растет в цене, Макарио, сказал генерал, пока вел их по обсаженной бугенвиллеями дорожке к двери, и я предпочитаю тратить свои песо на более приятные капризы. А если на вас нападут? Генерал сунул руку за спину и вытащил израильский «Дезерт Игл Магнум» пятидесятого калибра, с барабаном на шесть пуль. А в кармане у меня, добавил он, всегда две запасные обоймы. Но я не думаю, что мне придется пустить его в дело, сказал он, я слишком стар и мои враги наверняка уверены, что я мирно почил на каком-то кладбище. Есть и злопамятные люди, заметил Лопес Сантос. Это правда, ­Макарио, ­сказал генерал, нет в нас этого спортивного духа — в Мексике не умеют ни проигрывать, ни выигрывать как следует. Конечно, здесь проиграть значит умереть, а выиграть — иногда тоже значит умереть, поэтому так трудно поддерживать спортивный дух, но, ладно уж, отмахнулся генерал, мы еще потрепыхаемся. Ах, какой вы, мой генерал, засмеялся Макарио Лопес Сантос.

В январе 1997 года задержали пять членов банды «Бизоны». Им предъявили обвинения в совершении преступлений, случившихся после того, как был заключен под стражу Хаас. Задержанных звали Себастьян Росалес, девятнадцати лет, Карлос Камило Алонсо, двадцати лет, Рене Гардеа, семнадцати лет, Хулио Бустаманте, девятнадцати лет, и Роберто Агилера, двадцати лет. У всех пятерых в прошлом имелись обвинения в преступлениях сексуального характера, а у двоих — Себастьяна Росалеса и Карлоса Камило Алонсо — в деле фигурировало предварительное заключение за изнасилование несовершеннолетней, Марии Инес Росалес, двоюродной сестры Себастьяна; впрочем, девушка через несколько месяцев забрала заявление. О Карлосе Камило Алонсо сказали, что он и был квартиросъемщиком дома на улице Гарсиа Эрреро, где нашли тела Эстефании и Эрминии. Всем пятерым предъявили обвинения в похищении, изнасиловании, пытках и убийстве двух жертв, чьи тела обнаружили в овраге Подеста, равно как и в убийстве Марисоль Камарены, чей труп нашли в резервуаре с кислотой, и в убийстве Гуадалупе Элены Бланко,— и это все помимо убийства Эстефании и Эрминии. Во время допросов Карлос Камило Алонсо расстался со всеми передними зубами, плюс получил перелом носовой перегородки — по официальной версии, во время попытки покончить с собой. Роберто Агилера получил перелом четырех ребер. Хулио Бустаманте закрыли в камере с двумя пидорами, которые насиловали его, пока не устали, и это помимо того, что они били его каждые три часа и ломали пальцы на левой руке. Устроили также очную ставку, и из десяти соседей по улице Гарсия Эрреро только двое узнали в Карлосе Камило Алонсо квартиросъемщика дома 677. Двое свидетелей, один из которых работал на полицию, заявили, что видели Себастьяна Росалеса на неделе, когда похитили Эстефанию и Эрминию, в черном «перегрино». Как им сказал Росалес, эту машину он только что угнал. У «Бизонов» также нашли три пистолета: два модели 85 девятого калибра и немецкий «Хеклер & Кох». Другой свидетель, тем не менее, заявил, что Карлос Камило Алонсо хвастался «Смит энд Вессоном», таким же, из ­которого убили двух сестер. Где же находилось это оружие? Тот же свидетель сказал, что, по словам Карлоса Камило, тот продал его каким-то своим знакомым американским наркоторговцам. С другой стороны, когда «Бизонов» уже задержали, случайно обнаружилось, что Роберто Агилера — старший брат некоего Хесуса Агилеры по кличке Текила, сидящего в тюрьме Санта-Тереса, — большого друга и подопечного Клауса Хааса. Выводы сделали тут же. Вполне возможно, сказала полиция, что серия убийств, совершенных «Бизонами», была заказной. Согласно этой версии, Хаас платил три тысячи долларов за каждую жертву, внешне походившую на убитых им самим женщин. Новость эта быстро просочилась в прессу. Кто-то сразу призвал мэра подать в отставку. Писали, что тюрьма находится во власти организованной преступности и что главный там — Энрикито Эрнандес, наркоторговец из Кананеа и подлинный хозяин тюрьмы, откуда он продолжал безнаказанно контролировать свой бизнес. В «Трибуне Санта-Тереса» появилась статья, которая связывала Энрикито Эрнандеса и Хааса: мол, Клаус торговал наркотиками под прикрытием легального бизнеса по импорту и экспорту компьютерных деталей с той и другой стороны границы. Статья вышла без подписи, а журналист, который ее написал, видел Хааса всего один раз, что не воспрепятствовало ему приписать Хаасу заявления, которые тот никогда не делал. Дело о серийных убийствах женщин закрыто, и закрыто успешно, сообщил по телевидению Эрмосильо (а новость также подхватили главные каналы Мехико) Хосе Рефухьо де лас Эрас, мэр Санта-Тереса. Все дальнейшие преступления совершаются в рамках обычной преступности, характерной для города, что постоянно растет и развивается. Всё, психопаты пойманы.

Однажды вечером Серхио Гонсалес читал Джорджа Стайнера, и ему поступил звонок — он сначала даже не понял, от кого. Очень возбужденный голос с сильным иностранным акцентом быстро заговорил, что это все ложь, подстава, причем заговорил так, словно бы не только что набрал номер, а разговаривал с ним уже полчаса. Что вам нужно, спросил он, с кем вы хотите поговорить? Вы — Серхио Гонсалес? Да, это я. Давай, придурок, скажи мне, как у тебя дела, произнес голос. А ведь издалека звонит, подумал Серхио. Кто это? — спросил он. Да ладно, блядь, вы чего, меня не помните? — в голосе зазвучало легкое изумление. Клаус Хаас? — спросил Серхио. На другом конце провода засмеялись, а потом послышалось что-то похожее на металлический ветер — так говорит пустыня и так звучит тюрьма по ночам. Он самый, говнюк, я вижу, ты меня не забыл. Нет, не забыл, подтвердил Серхио. Как же я могу вас забыть? У меня мало времени, сказал Хаас. Я друг Текилы, сумасшедшего придурка, которого так прозвали, а Текила — брат одного из «бизонов». Но на этом всё. Нет ничего больше, мамой клянусь, произнес голос с иностранным акцентом. Вы это своему адвокату расскажите, сказал Серхио, я больше не пишу о преступлениях в Санта-Тереса. На другом конце провода Хаас рассмеялся. Вот все мне так говорят. Расскажите это здесь, расскажите это там. Моя адвокат все знает, сказал он. Я ничего не могу для вас сделать, сказал Серхио. Ну надо же! А я думаю, что можете. Затем Серхио снова услышал шум труб, царапанье, ураганные порывы ветра. А вот я, если б в тюрьму попал, что бы делал, подумал Серхио. Забился бы в угол, прикрываясь матрасом, как ребенок? Дрожал бы? Просил бы о помощи, плакал, покончил с собой? Меня хотят утопить, сказал Хаас. Откладывают суд. Меня боятся. И хотят покончить со мной. Снова раздался шум пустыни и что-то еще — похожее на шаги животного. Все мы постепенно сходим с ума, подумал он. Хаас? Вы тут? Никто ему не ответил.

После того как в январе арестовали «бизонов», город наконец-то вздохнул спокойно. Лучший подарок на Святки — так озаглавила «Голос Соноры» новость о поимке пяти салаг. Естественно, убийства случались. Зарезали обычного разбойника, который промышлял в центре города, умерли двое чуваков, связанных с наркоторговлей, умер заводчик собак, но никто не нашел ни одной изнасилованной и убитой женщины. Таков был январь. В феврале повторилось то же самое. Обычные, да, привычные смерти, люди, которые начинали праздновать, а потом гибли, смерти не кинематографичные, смерти из области фольклора, а не современности — смерти, которые никого не пугали. Согласно официальной версии серийный убийца сидел за решеткой. Его имитаторы, или последователи, или фактотумы,— тоже. Город мог вздохнуть спокойно.