— Руки убрал! — шиплю, когда нас оставляю. Нахальная улыбка выводит из себя.

— Знаешь, я передумал терять время на этом вечере, поедем прямо сейчас, — без предупреждения стискивает мою ладошку в своей руке и тащит из зала. Я едва за ним поспеваю.

— Что ты делаешь, придурок? — если убьет, пожалею потом, а сейчас выдергиваю руку, как только оказываемся в каком-то помещении с парой-тройкой людей, которым нет до нас дела.

Они через несколько минут уходят. Мы остаемся одни. Это нервирует, и адреналин лихорадит меня.

— Что? — резко оборачивается, прищуривает глаза. — Следи за языком, иначе найду ему более интересное применение.

— Ты слишком многое на себя берешь! Ненавижу тебя! — топаю ногой, негодующе сверлю спокойное лицо Германа. — Ты бездушный, черствый человек, не гнушающийся низкими методами для воздействия на человека. Ты мне отвратителен! Меня тошнит от твоей самоуверенности и безнаказанности. Ты меня заставил сюда прийти, зная, как на меня воздействовать, — задыхаюсь от переизбытка эмоций.

Обычно я плачу в гордом одиночестве, не позволяю себе проявлять слабость перед кем-то. Сейчас я гляжу на высокомерное ненавистное лицо, и слезы потоком катятся по моему лицу.

— Вытри слезы.

— Что? — непонимающе смотрю на мужчину, он протягивает мне белый платок.

Игнорирую его джентельменский жест, извлекаю из своего клатча бумажные платки и зеркало. Приведя лицо в порядок, стараюсь не смотреть на Германа, жду решения своей участи.

Он оказывает рядом. Очень близко. Настолько близко, что я вновь чувствую этот парфюм, который нигде не продается. Он меня обволакивает со всех сторон. Вздрагиваю, когда длинные пальцы берут подбородок и приподнимают его. Встречаемся глазами. Я все еще чувствую лишнюю влагу, часто моргаю.

Склоняет голову набок, смотрит на мои губы и осторожно их очерчивает большим пальцем. Как дышать? Не знаю. Это не приступ нежности, ничего подобного тут нет. Он скорей изучает меня тактильно, прослушивается к моему дыханию.

— Герман Ал... — Герман одергивает руку, отшагивает назад.

Мне становится неуютно под его отчужденным взглядом. Он поворачивается в сторону говорившего.

— Что? — От такого тона я бы на месте нарушителя его уединения валила подальше. И я вместе с ним бы убежала.

— Приехал Арсан.

— Хорошо. Я сейчас подойду.

Мужчина кивает и исчезает, я беру себя в руки.

— Я могу ехать домой?

— Водитель тебя отвезет, — не смотрит в мою сторону, засунув руки в карманы брюк, оставляет меня одну.

Что будет, если я поменяю билет и улечу раньше планируемой даты? Наверное, стоит так и сделать.

— Марьян, почему ты так резко поменяла планы? — Ди обиженно на меня смотрит, поглаживая свой живот.

Я натянуто улыбаюсь, запихивая в рот очередное пирожное. От стресса жру всякую фигню. Три дня я сомневалась, терзала себя, в итоге поменяла билеты и послезавтра улетаю в Майами. Всем говорю, что возникли срочные дела на работе.

— Дела.

— Я расстроена, — подруга надувает губу. — Отстанешь на ужин?

— Да, конечно, — соглашаюсь, присутствие Адама сейчас не раздражает.

Оставляю свои шпильки при себе, у меня не то настроение, чтобы подкалывать мужа подруги. Поэтому ужин проходит спокойно, беседа за столом идет на будничные темы. Иногда я выпадаю из разговора. Порой меня накрывает, я вспоминаю холодные серые глаза, вспоминаю, как они пробуждали в моей душе странные ощущения, которым название никак не подберу. Это не симпатия, антипатия тоже с трудом подходит. Это что-то такое, что заставляет все внутри переворачиваться с ног на голову, будоражит и потом долго не отпускает.

— Марьяна, зайди ко мне в кабинет, — Адам не просит, просто приказывает.

Прикусываю язык, сдерживая рвущее наружу язвительный ответ. Что-то слишком много этих властных мужиков вокруг меня развелось. Ди через стол устремляет на меня предостерегающий взгляд.

— Хорошо, — натянуто ему улыбаюсь, встаю из-за стола. — Только ради тебя я молчу, — тихо признаюсь подруге. Она закатывает глаза, усмехается.

Адам в кабинете садится за стол, я с одолжением присаживаюсь на стул. Недовольно смотрю на него, он на меня. Его взгляд считывает с меня все эмоции, и мне кажется, что даже мысли мои читает. Лицо темнеет, губы сжимаются.

— И долго ты будешь меня сверлить своими глазками? Твоя харизма на меня не действует, Адам.

— А харизма Соболя пробирает до мурашек? — вопросительно приподнимает бровь, я теряюсь от его осведомленности. Он отодвигает ящик, в руках оказывается журнал. Кидает мне.

— Двадцать вторая страница, — сразу же подсказывает, что мне нужно в этом журнале найти. Под его строгим взглядом открываю журнал на нужной странице. Прикусываю губу. Статья о том вечере, где я пробыла меньше часа. Фотографии гостей. Фотография меня и Германа. Именно тот самый момент, когда он притянул к себе.