— Ага! — смекнул Вальтер. — Каждые десять минут, значит!

Каждую десятую минуту фашистская артиллерия посылала с противоположного берега Мансанареса в этот район снаряд.

— Comprendo!.. Comprendo!.. — Они жали друг другу руки, смеялись, радовались, говорили: «salud» и «companeros»[20]. Испанский товарищ говорил, Карл и Вальтер тоже говорили, и теперь уже не важно было, понимают ли они слова, — они поняли друг друга.

— Atencion![21] — раздался возглас, и Вальтер вместе с Карлом скрылись в подъезде ближайшего дома.

Так и есть! Снова свист, шипение — и оглушительный взрыв. Они выглянули из подъезда. На этот раз снаряд ударил далеко отсюда, у самого парка, в который упиралась длинная улица.

Испанец посмотрел на свои часы и одобрительно кивнул. По-видимому, у фашистов часы были точные.

III

Дни тянулись за днями, приходилось ждать и ждать. Вальтер уже не один раз обращался к командованию интернациональных бригад с просьбами и заявлениями. Ведь он не турист, он приехал в Испанию, чтобы вступить в Интернациональную бригаду, чтобы сражаться. Но дело его подвигалось не так быстро, как бы ему хотелось. Ему предложили сотрудничать в одной из бригадных газет. В каждой бригаде была своя печатная газета, а в батальонах, кроме того, выпускались газеты на гектографе. Вальтер отказался, он не хотел и здесь, в Испании, бороться только пером. Здесь — нет. Он ссылался на то, что многие немецкие писатели и журналисты сражались в интернациональных воинских частях как солдаты, комиссары.

Вначале он жил, по приглашению испанских журналистов, в бывшем дворце, превращенном в клуб работников печати. Дворец находился у самого Мадридского парка, недалеко от Зоологического сада. Но затем, чтобы поддерживать постоянную связь с командованием интернациональных бригад и решительнее отстаивать свои интересы, он переселился в Генеральный комиссариат интернациональных бригад на улице Веласкеса, где помещались общежития для офицеров и солдат, остановившихся в Мадриде проездом или на некоторое время. Здесь он снова встретился с Карлом Фризе и Али Хевке. Они уже получили обмундирование и ждали отправки: Карл — в Альбасет, на курсы офицеров, Али, уже отбывавший воинскую повинность, — во фламандскую роту батальона имени Эдгара Андре. Оба были в веселом, даже задорном настроении, и Карл, чтобы отпраздновать встречу, угостил друзей бутылкой красного испанского вина.

Карл и Али давно уже уехали из Мадрида, когда наконец, незадолго до рождества, Вальтер получил приказ отправиться в Одиннадцатую интернациональную бригаду и явиться в штаб.

Радостно взволнованный, он выбежал на улицу, отыскал в кафе на углу улицы Алкала спокойное местечко, заказал черный кофе и принялся писать письма, что он все время откладывал.

Первый привет — матери. Ей следовало писать осторожно, учитывая, что письмо будет прочтено в гестапо, но и говорить намеками не имело смысла: мать вряд ли поймет его. Пришлось ограничиться двумя-тремя сердечными словами в надежде на скорую встречу. Ведь самое главное — подать о себе весточку да послать привет.

Второе письмо — Айне. Вальтер, говоря откровенно, не успел по-настоящему стосковаться по ней, слишком захватили его новые впечатления и переживания, слишком много промелькнуло картин и судеб. Иногда он задавал себе вопрос, хочет ли он, чтобы Айна была здесь. Много женщин и девушек самых различных национальностей приехало в Мадрид, они помогали испанцам защищать республику. Но Вальтер был рад, что Айна осталась в Париже; она и там вела важную, нужную работу. Он нисколько не боялся за себя, но за нее вечно дрожал бы. Ему невольно вспомнились прощальные слова Альберта и его усмешка, подчеркивавшая лукавый намек: «Я буду смотреть за ней в оба и в случае чего… ну, ты понимаешь… извещу тебя».

Письмо написалось иначе, чем хотелось бы Вальтеру; это был скорее отчет. И заключительные слова «Нежно обнимаю» казались здесь даже не совсем уместными. Вальтер колебался, отправить ли свое послание в таком виде, но в конце концов решил отправить.

Третье письмо предназначалось для товарища Оскара, руководителя эмигрантской партийной группы в Париже. Вальтер просил его переправить сына, Виктора, из Гамбурга в Копенгаген; не хочет он, чтобы мальчика насильно втиснули в гитлеровский мундир. К письму он приложил адрес Кат.

А ведь Айне он не сообщил главного, вспомнил вдруг Вальтер, что он отправляется на передовые позиции, в Интернациональную бригаду. И он приписал на полях: «Завтра еду на фронт. Посмотрим, на что я гожусь». Это вышло как-то по-мальчишески задорно, в чем он тут же сам себе признался.

Ландшафты средней Испании мало привлекательны зимой. Дорога шла по однообразной голой степи, мимо жалких деревушек с большими мрачными церквами и пышными господскими усадьбами. Ни деревца, ни кустика, ничего, кроме голых склонов, кроме камня, песка и полузасохших степных трав. Издали казалось, будто горные склоны, с их черными и желтыми пятнами, разъедены какой-то страшной болезнью. Выше лежал снег, как бы прикрывая раны. В ущельях пронзительно завывали срывавшиеся с плоскогорья ледяные ветры. Ничто не напоминало солнечной Испании, это был какой-то холодный лунный ландшафт.

Перед отъездом Вальтер получил в Генеральном комиссариате серо-зеленый полевой плащ, нечто вроде пелерины, да еще одеяло и грубые сапоги. Под кожаной курткой на нем был шерстяной свитер, и все-таки мороз изрядно пробирал его. А ведь он сидел в кабине грузовика, рядом с шофером; пятеро других товарищей примостились в открытом кузове, среди ящиков с медикаментами.

Они добрались до Куэнки, главного города одной из провинций, и Вальтеру показалось, что перед ним средневековый город. Узенькие, кривые улочки ползли вверх по крутым склонам. Старые, ветхие дома лепились на скалах между горными расселинами. Машина громыхала по ухабистой мостовой центральной улицы, мимо старинных колоннад, полуразвалившихся каменных стен, ворот и башен, бедных и грязных лавчонок. И вдруг Вальтер прямо-таки испугался. Над беспорядочно теснившейся горсткой ветхих домов вознесся в своем мрачном великолепии собор, средневековый гигант, могущество которого простерлось и на современность.