— Потому что вы — гермо, дополнительный пол, просчет природы, неувязка, — жестко произнес Кестал. — И вас надо разумно ограничивать. А даже не говорю «не любить», заметьте, потому драконы очень любят тарглов, а люди очень любят кошек. Но любить — это не значит дозволять всё подряд. А кошки или тарглы, допущенные, например, к науке или власти — это вообще нелепость и абсурд. Их задача — радовать и развлекать своих хозяев. Ваша… по сути дела, тоже. С той лишь разницей, что через вас еще можно передавать геном и корректировать пол будущего потомства.

— Корректировать? — с удивлением переспросил Бакли.

— Конечно. Это быстро делается, — пожал плечами Кестал. — Когда мне нужно больше мальчиков — рождается больше мальчиков. Когда нужно больше девочек — рождается больше девочек. Ну а когда всё спокойно, то можно и вас подрасплодить. На радость тем, кто вас использует.

— А что ж ты сам в таком виде к нам пришел-то? — с интересом спросил Бакли. — Тебе, наверное, неприятно в домашнее животное превращаться?

— Почему же? Нет, нисколько. Очень удобное и приятное тело. Но если мы ведем речь о том, как правильно вас содержать, то двойники в этом преуспели. Они скрывают тело, скрывают запах — от чужих, от посторонних. Причем делают они это на самом деле для того, чтобы гермо одного мужчины не возжелал другой. И чтобы женщины не путались и не ссорились друг с другом. Пожалуй, после реформы я сделаю их религию основной. Та, которую сейчас практикует ваше сообщество, позволяет слишком много вольностей, а мне это не нравится. Например, если бы не эти вольности, вы бы сюда не попали. А вы здесь.

— Не нравится, значит, — протянул Аквист. — А больше всего, как я понимаю, тебе не нравится, что мужчины и женщины считают нас, гермо, равными себе?

— Ну, разумеется! — кажется, Кестал слегка удивился.

— А то, что у нас, средних, организм устроен даже сложнее, чем мужской или женский, тебя не напрягает? — спросил Бакли. — То, что наш мозг по сложности точно такой же, как мужской или женский, тоже? Это для тебя значения не имеет?

— Я бог, и я решаю, что имеет значение, а что нет, — отозвался Кестал. — А для меня да, не имеет. Для меня имеет значение другое. То, что у вас, к примеру, двойной набор органов — псевдомужской и псевдоженский. То, что у вас два сердца. То, что…

— И то, что наш народ так устроен — для тебя чуждо? — Бакли сделал шаг вперед. — Эй, ты, божество хреново! А ну-ка покажи, какой ты расы на самом деле! Ты же к нам вообще никакого отношения не имеешь, если над нами, равноправными, такие эксперименты ставишь, и одних возвышаешь, а других объявляешь ущербными, тогда как ни один пол без двух других и существовать-то не сможет! Кто ты такой вообще?!

Кестал не торопясь вышел из-за кафедры. Улыбнулся.

— Ну что ж, я покажу, — произнес он спокойно. — Должны же вы увидеть, как по-настоящему выглядит ваша смерть.

Бонни обнаружила себя, стоящей на пенечке посреди небольшой поляны. Деревья вокруг были облетевшие, осенние, а небо над лесом хмурилось — кажется, вот-вот пойдет дождь. Трава вокруг пенька выглядела то ли полегшей, то ли вытоптанной. Кажется, все-таки вытоптанной — словно тут, на этой полянке, совсем недавно побывала немаленькая толпа. Вообще, может быть. Те же паломники, верно? Пенек для проповедника, гревана, и слушатели, которые еще недавно стояли на этой траве.

Бонни слезла с пенька, оглянулась — и увидела, что через поляну к ней идет толстая молодая женщина, за юбку которой цепляется то ли трое, то ли четверо малышей. Еще одно ребенка женщина прижимала к груди. Одежда женщины была хорошей, добротной, лицо довольное, и, кажется, знакомое… женщина подошла поближе, и тут Бонни с огромным удивлением поняла, что эта женщина — она сама.

— Ну что? — с легкой ехидцей в голосе спросила женщина. — На вот, посмотри, чего упустила. Что, завидно?

— Ты толстая, — ответила Бонни невпопад. — Очень.

— Я счастливая, — засмеялась женщина. Перехватила ребенка поудобнее. — Видишь, какие красавцы и красавицы? Могли бы твоими быть, послушайся ты мать. А ты что? Город, шляпки, учеба… такое счастье на ерунду променяла.

— И в чем же тут счастье? — спросила Бонни.

От женщины… скажем так, пахло. И запах этот показался Бонни почему-то ужасно неприятным, хотя она не могла разобрать, чем именно пованивает. Вроде бы дерьмом, но в то же время…

— С непривычки бывает, — снисходительно пояснила женщина. Расстегнула кофточку, вывалила наружу непомерных размеров грудь, и приложила к ней ребенка. — Но потом ты осознаешь, что это — истинное твое предназначение, к которому ты должна стремиться. Все остальные — притворство и лукавство.

— Ты же ведь… ты — он? — напрямую спросила Бонни. Женщина улыбнулась, кивнула. — И ты что же, предлагаешь мне рожать детей… на прокорм тебе? Вот спасибо. Я как-нибудь обойдусь.

— Дурочка ты, — ласково ответила женщина, поглаживая ребенка по голове. — Глупенькая. Никто, вообще никто не живет вечно, пойми. А дети — это действительно самое что ни на есть настоящее счастье, которое сделает твою жизнь совсем иной. Да, ты могла бы выглядеть вот так, — она глянула вниз, на своё тело. — Но, милая моя, твоим двум мужьям такое тело по вкусу! Они только и делают, что соревнуются между собой за твоё внимание! Разве это плохо? Красивое, налитое тело, женское, а не девичье. Способное доставить тебе большое удовольствие, поверь мне.