— Спасибо, — сказал я.

Он поднял глаза.

На короткий миг, к которому очень трудно прийти, может быть, особенно трудно для мужчин, мы увидели друг друга сердцем.

Этот взгляд разогнал тех демонов, которые неизбежно связаны с сексуальностью, с тем, что мы оба любили женщину, с которой он сейчас живёт, любили детей — моих детей, с тем, что он сейчас живёт в доме, который я строил и куда я теперь прихожу гостем. Всё это уже стало для нас неважно в возникшей человеческой общности.

Он кивнул. В это мгновение мы были вместе.

Мать девочек проводила меня до двери.

Прикрыла за собой дверь гостиной.

— Эта клиника, — сказала она. — Тот институт, куда ты возишь Симона. Там всё гораздо серьёзнее, чем я предполагала. И за ними очень внимательно наблюдают. Их работа подпадает под категорию «Обеспечение национальной безопасности». Но это не имеет отношения к военным. Учреждение числится в разделе «Психологические исследования». Первый раз вижу, чтобы кому-то удалось убедить власти, что психологические исследования могут иметь значение для национальной безопасности.

Я сел в машину.

Какое-то время я так и сидел, глядя на освещённые окна комнат, которые только что покинул. Иногда в окне появлялся чей-то силуэт. Или показывалась макушка одной из девочек.

Потом включил зажигание.

* * *

Дорога до Орхуса заняла у меня час.

Оказалось, что дом находится в только что построенном квартале в северной части гавани, адрес ему присвоили совсем недавно, и на карте он отсутствовал — я проездил по молам четверть часа, прежде чем нашёл его.

Это было высокое, узкое здание у самой воды. Я нажал кнопку домофона у двери и подождал, дверь открылась, её голоса я не услышал. Однако с козырька над моей головой на меня смотрели две камеры наблюдения.

Когда я вышел из лифта, она стояла в дверях. Отошла в сторону, пропуская меня и по-прежнему не говоря ни слова. Я вошёл в квартиру, которая была похожа на неё саму.

Квартира находилась на последнем этаже, из окон открывался вид на тёмный залив и освещённую гавань. Интерьер создавали шерстяные ткани, сланцевая плитка, светлое дерево, стекло, сталь и книжные корешки. В небольшой печке трепетали огоньки пламени. Безупречный вкус, дорогие вещи и простота, так же было и в доме её детства, который она не помнит.

На большой пробковой доске — детские рисунки, фотографии с друзьями, на море, на лыжном курорте. Её дом открыт, у неё много друзей, племянниц и двоюродных братьев, много гостей. В просторной гостиной царил идеальный порядок, на полу был развёрнут коврик для занятий йогой. На полке — чёрная картонная коробочка, которую я видел у неё в кабинете. Или похожая.

И ещё здесь было одиночество.

Оно не сразу бросалось в глаза. Оно было словно тёмная нить, незаметно вплетавшаяся в изысканный и яркий ковёр, которым казалась её жизнь.

Мы сели друг против друга.

— Когда мы сканировали Аню, — сказал я, — я видел её деда. Как его видела Аня. Сознанием ребёнка. Я смотрел ему в глаза. Его там не было. Что-то другое присутствовало там вместо него. Заняло его тело.

— Насильник всегда отсутствует. Человек, который находится в контакте с самим собой, не может совершить насилие над ребёнком.

— Когда я увидел, что его нет, я просто оцепенел. Я не чувствовал себя физически. Потерял связь со своим телом.

— Это неизбежно. Девятилетний ребёнок, подвергающийся насилию, покидает своё тело. Или теряет сознание. Есть только два варианта: либо он теряет своё тело, либо теряет сознание. Ты почувствовал отражение её реакции.

— Потом появилось ощущение собственной ничтожности. Полной ничтожности.

— Всё правильно. Самое страшное в насилии — не физический аспект. Не то, что к жертве прикасаются. Трогают её. Самое страшное, что мы, оказываясь в подобной ситуации с человеком, которого мы, возможно, любим, становимся не более чем куском мяса.

— И тем не менее это ещё не самое страшное. Самое страшное было потом. Сразу после того, как появилось ощущение ничтожности. Это было одновременно и видно, и не видно. Я видел равнину. Целый континент. Все надругательства, когда-либо совершённые. Глазами человека, которого я видел, пустыми глазами, за которыми его самого уже не было, я увидел во всех подробностях все сцены насилия над детьми, которые когда-либо были совершены. Все изнасилования. Инцест. Все преступления.

Она встала и подошла к огню. Как будто замёрзла. — Что это было? — спросил я. — Почему я это видел? — Не знаю. Никто не знает. Не было возможности изучить это. До настоящего времени. Когда два человека — или больше — могут зайти в сознание. И рассказать друг другу, что они видят. У нас почти нет эмпирических данных. Нет объяснений. Одно из предположений состоит в том, что каждый человек, каждый из нас, представляет собой фрагмент коллективного сознания. От которого нас отделяет барьер, тот самый брандмауэр. Глубокие травмы прорывают этот барьер. В результате то, что находится снаружи, становится различимым. Возможно, в этом дело.