— И чего же?

— Может быть, власти?

Она заглянула внутрь самой себя. Балансируя на гребне волны гнева, она оглянулась и посмотрела туда, откуда пришла волна.

И рассмеялась.

Гнев стих, волна улеглась, словно её и не было, словно всё это был большой мыльный пузырь.

Она протянула руку и погладила меня по щеке.

Во взгляде её я увидел что-то похожее на нежность.

Оно промелькнуло, но так же быстро исчезло.

*

Мы впервые ели вдвоём, только она и я.

Чай, поджаренный хлеб, масло, сыр и апельсиновый сок.

И было во всём этом что-то ещё — какой-то символ. Или, может быть, несколько символов.

Мы проговорили всю ночь. Мы очень проголодались. Мы, мужчина и женщина, впервые увидели друг друга голодными.

Когда мы едим, это не только поддерживает нашу жизнь, это ещё и напоминает о смерти. О том, что тело всё время распадается и возрождается. Напоминает, что как только не станет пищи, мы начнём умирать.

Мы сидели на террасе, в раннем утреннем свете, и наша трапеза была подтверждением какого-то пакта.

Что это за пакт, я точно не знал.

Но что-то между нами было отныне безвозвратно утеряно.

* * *

Я ехал в клинику прямо за ней. Когда мы свернули на парковку, оттуда выехала патрульная машина. Лиза помахала полицейским, они помахали ей в ответ.

Её ассистенты были уже на месте и готовили очередной сеанс. В конце коридора я заметил уборщицу, которая вдумчиво толкала перед собой поломоечную машину.

Мы с Лизой остановились в дверях.

Я вдруг совершенно иначе ощутил взаимоотношения между ней и институтом. Она была не просто одной из «милых девушек в цокольном этаже». Её сознание, почти физически, охватывало всё здание. Каждого сотрудника. И я чувствовал, что они в свою очередь обращены к ней. Словно она была ступицей колеса, от которой как спицы тянулись связи со всеми, кто здесь работал.

— Все проверены и получили допуск, — сказала она. — И университета, и разведывательного управления полиции. Все научные сотрудники, все уборщики, садовники и рабочие. И я тоже. Это стандартная процедура, в случаях если предприятию или государственному учреждению может угрожать промышленный шпионаж. В этом нет ничего предосудительного, демократия должна себя как-то защищать.

— И меня тоже проверяли?

— И тебя.

Она рассмеялась.

— Я теперь знаю, что у тебя нет судимостей, — сказала она. — Выписано три штрафа за превышение скорости. Один за грубое нарушение ПДД. За последние двадцать лет ты три раза переезжал. И я видела твои налоговые декларации.

В зал вошла Аня. Мы надели халаты. Сели.

Включились сканеры. Наши сознания начали постепенно сближаться.

Как и прежде, всё начиналось на уровне физических ощущений. Я чувствовал, что тела остальных находятся совсем близко. Слышал удары сердца Лизы и Ани. Их дыхание.

Но вдруг я столкнулся с чем-то незнакомым. Казалось, прямо передо мной открывается какая-то хаотичная вселенная.

Аня закрыла глаза. Я физически ощутил, как она обращается в прошлое.

— Я расскажу про последний случай, — сказала она. — Мы были в Швеции, там всё это и происходило, чаще всего именно там. Они были людьми состоятельными. У дедушки был особняк, в доме был бассейн со стеклянной крышей, летом её открывали. Я бывала там каждое лето, меня отправляли к ним на пару недель. Там всё и происходило.

Я почувствовал, что всё моё существо сопротивляется тому, что сейчас последует. Мне придётся войти в мир одинокого и унижаемого ребёнка.

— Почему вы ничего не говорили родителям? Почему не отказывались ехать к деду и бабушке в Швецию?

Все присутствующие посмотрели на меня.

Аня показала на свой рот. Она пыталась что-то сказать, но у неё ничего не получалось.

Её лицевой паралич передался и мне. Спазм в горле. Я чувствовал её тело, как своё собственное.

— Слова, — выдавила она из себя.

Она говорила, как заика, который пытается справиться с заиканием и что-то сказать.

— Слова — это самое трудное после такого. После инцеста. Потому что ты так давно молчишь. Тебе так долго угрожали, заставляя молчать.

Наши сознания почти слились.

— И, конечно, именно этого вопроса ты больше всего и боишься. Почему вы не сопротивлялись? Почему не отказались? А где-то в глубине души ты всегда будешь думать — а вдруг ты сама во всём виновата?

Мы посмотрели друг другу в глаза. Какая-то часть, какой-то процент той боли и несчастья, которые пульсировали за её словами, передались мне через аппаратуру.