— Что ты видел?

Она обращалась ко мне. Она была терапевтом. Аня была пациенткой. Я был всего лишь помощником терапевта. Тем не менее их внимание было направлено на меня. Как будто я тут был главным действующим лицом.

— Я видел дедушку, — сказал я.

Они ничего не сказали.

Я заметил, что ассистенты теперь сидят у стены. Все в зале молчали.

— Я видел и другие случаи, — продолжал я. — Наверное, все случаи. Не как последовательность событий. А как единое целое. Похожее на смерть. Смерть, собравшую в себе множество смертей. Должно быть, так сохранило их твоё сознание.

— Что ещё ты видел?

Это снова был вопрос Лизы.

— Я видел тебя, — ответил я. — Видел тебя и твои отношения с другими людьми. Здесь, в институте. И отношения с людьми во всём этом здании. С несколькими сотнями человек. Словно это колесо. А ты — ступица. А взаимоотношения — это спицы колеса. Мне кое-чего не сказали. Меня держали в неведении. Ты командуешь всем этим заведением. Не только клиникой. И здесь всё время дежурит полиция.

Я встал. Снял шлем. Снял халат. Вышел из комнаты.

Никто мне ничего не сказал. Никто не попытался меня остановить.

* * *

Дети должны были жить у меня всю следующую неделю. Их мать собиралась со своим другом в отпуск.

В тот вечер, после моделирования насилия, мы с ней встретились у меня. После того как я уложил девочек спать, нужно было ещё обсудить последние практические вопросы.

Мы всё обговорили и, как обычно, какое-то время посидели у перил, отделяющих кухню от гостиной, глядя на детей, спящих на большой кровати.

— Они никогда не сталкивались с насилием, — сказал я. — Даже ни с чем подобным.

Она молчала.

— Мы никогда об этом не говорили, — продолжал я. — Но сегодня я кое-что понял. Что всякий раз, когда ты или я отвозили их к подругам с ночёвкой, к дедушкам и бабушкам, в летний детский сад, всякий раз, при том что мы об этом не говорили, мы оба сканировали взрослых, которым мы их передавали, чтобы понять, можем ли мы на них положиться. Чтобы удостовериться, что педофилия совершенно исключена. Была такая само собой разумеющаяся, негласная мера предосторожности.

— Да, — ответила она. — Так было всегда. Так оно и сейчас.

— Сегодня я понял почему. Сегодня я кое-что увидел.

Мне вдруг захотелось рассказать ей о клинике. Об Ане. О чёрном омуте насилия.

Но я передумал.

— Я заглянул во тьму, — сказал я. — И увидел я там в том числе и то, что тьма эта есть и во мне самом. В каждом мужчине скрывается потенциальный насильник.

В комнате между нами незримо присутствовали проведённые вместе годы, наша сексуальная жизнь, наша любовь, рождение детей, глубокое, на клеточном уровне, знание друг друга, которое может возникнуть только у людей, любивших друг друга.

— А в каждой женщине, — ответила она, — есть нечто, что запросто может сделать из неё потенциальную жертву.

*

В ту неделю я смотрел на дочерей иначе, чем прежде. Я наблюдал за ними. И обращался к воспоминаниям.

Несколько раз они приглашали домой других детей.

Прежде я пользовался такими случаями, чтобы заняться какими-то домашними делами. Но сейчас я поступал иначе. Я садился на кровать, спиной к стене. И смотрел, как они играют.

Случалось, что когда они полностью погружались в игру, старшая поднимала на меня взгляд и говорила:

— Папа, не смотри.

Тогда я вставал и уходил из комнаты.

Но чаще они принимали моё присутствие и совершенно забывали о том, что я рядом.

Что-то в их прошлом взывало ко мне. Что-то в их и моем прошлом стремилось пробиться на поверхность.

Первое воспоминание пробилось на второй день.

Это было шесть с небольшим лет назад. Старшей было полтора года. Она уже уверенно ходила и бегала. Наступил вечер, в доме её мать и я. Дело было весной, дверь в сад была открыта. Погода стояла тёплая.

На девочке вязаные шерстяные штанишки, внутри памперс.

И тут происходит что-то странное. Ребёнок ни с того ни с сего начинает двигаться так, как она прежде никогда не двигалась.

Это не танец. И тем не менее движения её ритмичны. Ни намёка на хореографию, на какой-либо узнаваемый рисунок. Но двигалась она с настойчивостью, которая никак не вязалась с её возрастом. С поразительной целеустремлённостью, которая даже у взрослого казалась бы необыкновенной.

И её мать, и я, мы оба, не обменявшись ни словом, ни взглядом, понимаем, что мы являемся свидетелями какого-то необъяснимого явления.