— Пудрило! — позвал, смеясь, — Готово?

— Сию минуту, Коля, — слащаво-угодливо отозвался Гаврила Нилыч, радуясь тому, что бригадир рад. — Сию минуту. Паш! Подрежь хлеба пока, а?

— Отвали,

— Я сделаю, — сказал Евдокимыч.

— Гаврила! Эй!

— Да, Коля. Что?

— Сбацать не желаешь? Глянь, какая музыка.

— Их, их, их-ха, — с ножом в руках запрыгал, кружась, Гаврила Нилыч. — Гоп, стоп, цоя, кого ковала стоя...

— А ведь врешь, — посмурнел Азиков. — Песню поганишь.

— Ты ж, Коля, сам просил.

— Если умеешь.

— Правда твоя, Коля. Не умею.

— Так учись.

— Чего?

— Учись, говорю. Расчевокался. Чтоб к концу навигации умел у меня. Спрошу, — Азиков внезапно посуровел. — Ты меня знаешь. Дармоедов в бригаде не потерплю.

— Научусь, Коля. Вот те крест, научусь.

— Не божись, гадюка!

— Не буду, не буду. Вот, спеклась, испробуй. — И он понес шипящего, потрескивающего горячим жирком омуля бригадиру.

Сели кружком завтракать. Иван получил своего омуля. Рыба парная, сверху живописная корочка, мясо нежное, жирное, пропитанное специями — он не ожидал, что так вкусно. Подоспел и чайник, заварили чай, хлеба вволю, сахару.

Под «Маяк» перекусили. Недобрым словом помянули местное начальство, не обеспечивающее выпивкой, и стали собираться.

На пути к дому Ржагин попросил бригадира доверить ему руль.

— Слышал, ты дармоедов не любишь.

— Правильно. Смотри сюда.

Установил руль, показал, как держать по прибору, и ушел играть с рыбаками в карты.

Ох, и радость остаться в рубке одному перед широким окном в море!

Легкий спокойный ветерок при ясном солнечном небе. Чуть больше десяти утра, а кажется, что встал и налился силой высокий день. Чайки летают, мерно чмокает о борт смирная волна. Плывем. Красиво. Море меняет цвет, то полоска синяя, то зеленая, то пепельно-серая — как удивительно, как причудливо преломляется здесь свет. И бот послушен. А на корме штабелями ящики с рыбой. Знаменитый байкальский омуль, которого без него, Ржагина, им бы ни за что не поймать!

Когда стал различим берег, Ивана слегка забеспокоило, что идут они не в свою бухту, а гораздо левее, прямо на скалу Шаманка. Но подумал: стало быть, так надо, бригадир, насколько заметил, в подобных вещах точен. Однако метрах в трехстах от скалистого берега всерьез заволновался — еще на какой-нибудь пупырь под водой налетишь, брюхо пропорешь — и кликнул Николая.

— Все, земеля, — присвистнув, сказал Азиков. — Тпру, угробишь.

— Но я туда привел?

— Туда, туда. Ступай на корму и не дрыгайся.

Бригадир резко сбавил обороты. Приблизившись к берегу метров на тридцать, взяли круто влево и на самых малых поплыли вдоль обомшелых скал, в их прохладном тенистом сумраке. Вода здесь была интенсивно-коричневого цвета.

Николай по-разбойничьи свистнул, и Пашка вынес ружье и залег на носу. Евдокимыч, отвязав подъездок, держал наготове и весла.

— Вон! Вон! — вскрикнул Гаврила Нилыч.

— Угребу, бестолочь! Пикнешь — скину и раздавлю!

Теперь и Иван увидел вынырнувшего утенка. Он торопливо перебирал в воде лапками, всполошно вертел головой. И вдруг, встрепенувшись, нырнул и исчез.

Азиков притормозил и взял левее. Рыбаки, напряженно вглядываясь, обшаривали поверхность вокруг мотобота.

— Облапошил, — весело сказал Пашка и, лежа, махнул бригадиру, чтоб разворачивался.

Утенок вынырнул метрах в сорока от них и совсем не там, где его ожидали.

Иван спросил у Евдокимыча:

— А почему он не улетает?

— Малек. Крылья не отросли.

— И мы его?..

— Убьем.

— Догоним, куда он денется, — сказал Гаврила Нилыч. — Супчик, жаркое. Не все ж рыбу лопать.

Пашка, лежа на носу, показывал за спиной руками, Азиков разворачивался, брал влево, вправо, тормозил и ускорялся. Наконец угадали. Пашка выстрелил, ранил. Утенок странно выпрыгнул и нырнул, но уже ненадолго, и вторым Пашка уложил его наповал. Евдокимыч съездил на подъездке, привез и отдал птичий трупик довольному Гавриле Нилычу.

Ржагин ушел и лег на корме ближе к внешнему борту, пытаясь если не успокоить, то хотя бы отвлечь себя видами береговых утесов и моря.

Стреляли теперь чаще, вперемежку, то Николай, то Пашка. Евдокимыч ездил и подбирал.

Обернись и смотри, сказал себе Ржагин, и запоминай. Не валяй праведника.

Подбили шестерых. Одного упустили.

— Лафа, — сказал Пашка, отставляя ружье и рукавом стирая с лица пот. — Вот это, я понимаю, размялись.

— Не расстраивайся, москвич, — сказал Евдокимыч. — Прикорм в нашем деле не помешает. Скоро и сам поймешь.

На хужирском молу было оживленно, людно. Толпились, следя за разгрузкой, бригадиры мотоботов и дор, вернувшихся раньше, учетчики рыбозавода, грузчики, шоферы.