За беседой они и не заметили, как подошел Азиков, бригадир — курчавый крепыш низенького роста в затрапезных штанах и тельняшке с небрежно засученными рукавами. Верхняя часть груди его над вырезом грязного отвислого ворота и короткие мускулистые руки (от локтей до кончиков пальцев) были сплошь в синюшных произведениях подпольного сюрреалиста. В том, как он подошел, как теперь прочно стоял, как красноречиво молчал, буравя Ржагина ядовито-снисходительным взглядом, чувствовалось, что это не просто человек бывалый, но и крутой, резкий, человек отчаянной решимости и авантюризма.

Поздоровавшись с заместителем за руку, Азиков нарочно еще раз демонстративно осмотрел Ржагина — как коня, обойдя вокруг — брезгливо, толстыми короткими пальцами ощупал у него бицепс и внятно сказал:

— Нет. Пацан еще. Целина. Ему в погремушки играть.

— Коля, — забеспокоился замдиректора.

— Нет, — веселее, решительнее повторил бригадир. — Пусть сначала земля его покачает.

— Не спеши, Коля. Не спеши.

— Ах, так? — вспылил Азиков. — Ты уже все решил? За меня?

— Ничего я не решал.

— Зачем тогда с бабы снял?

— Познакомиться. Товарищ из Москвы, корреспондент.

— Врешь, — сказал Азиков и иначе, с новой заинтересованностью оглядел Ржагина. — Из самой Москвы? Земляк?

Иван вяло подтвердил, что да, оттуда — его уже раздражал этот нагловатый флибустьер.

— Все равно, — подумав, сказал бригадир. — Фитилявый, ноги длинные, а сам труха.

— Дело серьезное, Коля.

— А ты рыбачил? А он рыбачил когда-нибудь?

— Нет.

— Ну вот.

— Что вот, что вот? — заворчал, потупясь, заместитель директора. — Говорят тебе, надо взять, значит, надо.

— Не дави.

— А ты думай сначала.

— Ладно, поговорили. Я к бабе пошел. На минутку отпросился.

— Николай. Я тебя как человека прошу.

— Оставьте, — вмешался Ржагин. — Ефрейтора умолять. Себе дороже. К свиньям собачьим. Пусть топает к бабе. Я сам не хочу.

— Это почему же? — прищурился бригадир.

— По кочану. Отвали, моя черешня. Больно надо.

— Да?

— Да.

— Угребу, — с веселой угрозой сказал Азиков.

— Ой, да ступайте с миром. На нет и суда нет.

— Угребу, земляк, слышь?

— Не глухой. Я вас ни капельки не боюсь.

— Сопля вонючая.

Сощурив по-блатному левый глаз, Азиков запустил руку в необъятный карман брюк, вынул и щелкнул.

— Э, э, не балуй, — придержал его сзади за плечо заместитель директора. — Он же корреспондент, ты чего?

Бригадир, дернув плечом, смахнул руку.

— Изыди.

Под финкой, направленной в живот, Ржагин оторопело отступал. В глазах бригадира он не находил ни злобы, ни жажды мести, ничего кровожадного, напротив, глаза ясно говорили, что опасаться Ивану нечего. И все-таки — финка, совсем не игрушечная, страшная, отблескивающая на солнце, направленная ему прямо в живот. Он отступал, а про себя говорил, понтярит товарищ бригадир, знаем, читали про таких, на пушку берет; споткнулся, едва не упал — край, и разозлился на себя.

— Ладно, товарищ фельдфебель, — сказал, выпрямляясь. — Побаловались — и хватит. Театр я в Москве видал.

И, чтобы занять непослушные руки, достал сигареты.

Азиков, выхватив у Ржагина пачку, щелкнул по донцу, выпростав несколько головок.

— Бери. Угощаю.

— Спасибо, — сказал Ржагин. — У корысти рожа бескорыстна.

— Точно.

Спрятав финку, Азиков закурил и сам, а пачку бросил себе в карман.

— Красивая, — объяснил. — Взаймы.

— Считайте, я вам ее подарил.

— Выходим в полпятого, — сказал безо всякого перехода и, показав на мотобот, плюхающий бортом о бревенчатые стойки мола, добавил: — Моя колымага. Открыто. Левую верхнюю можешь занять.

И, отвернувшись, попыхивая дымом, зашагал прочь, громко стуча башмаками по вздрагивающему настилу.

— Порядок, — сказал довольный замдиректора. — Вы знаете, Николай один из лучших наших бригадиров. С ним не соскучишься.

— В этом я уже убедился.

— Устраивайтесь. Я вам советую жить здесь, на боте. Целесообразнее. Конечно, если хотите, можно снять койку в поселке, я помогу, но, скажу вам, в разгар навигации рыбаки редко ночуют дома, все больше в море, в бухтах, словом, где застанет ночь.