— Никому верить нельзя, — звучало лейтмотивом.

Император искренне сочувствовал обманутым и грозил всеми карами неведомым мошенникам. Хорошо, что вернулся Салтыков, которого немедленно назначили командующим и поручили заняться снабжением. Пустили козла в огород, а он ничего кроме капусты не ест.

Екатерина естественно совестила Александра, но получалось, что она порицает внука, а не государя. Так что толку не было никакого, император винился, но продолжал косорезить, как положено юношеству в его возрасте. В конце концов, бабка его допекла своими нотациями и запретами.

— Семён Афанасьевич, — вбежал взволнованный и запыхавшийся Храповицкий, — преображенцы арестовали Екатерину и заперли в её покоях!…

Ну всё, кранты! Бежать в Голландию или сразу в Австралию? Или пойти и как все благородные доны поцеловать башмак дона Рэбы, тьфу, Александра… тьфу, тьфу, тьфу… Или действовать по заранее разработанному плану?

Как там у Гамлета сказано было?

— To be or not? To be!

Пока дворец готовился к великому празднеству в честь решительного шага императора, в кабинете заседал совет ближников.

— Дворцовые караулы усилены, ваше императорское величество. Преображенский и Изюмский полки рассредоточены по городу, дабы пресечь возможные смуты.

— Как с остальными гвардейскими полками?

— Они остаются в казармах, чтобы не возбуждать население.

Салтыков и Татищев старались в меру сил притушить эйфорию, но молодые уже ощущали себя победителями и рвались совершать подвиги. Тот же Никита Пабиб рвался арестовать всех в Петербурге, кто не собирается приветствовать и поддержать государя. В конце концов, чтобы он отвязался, его отправили задержать вредного неуступчивого Симеона.

— Пусть лично покается при всех и даст слово служить верой и правдой.

Леонтий Беннигсен отправился на переговоры в Гатчину.

— Со всем вежеством убеди отца, чтобы не подговаривал других к неповиновению.

Ещё несколько человек отбыли по разным адресам. После обеда начали возвращаться первые ласточки.

— Ваше величество, — доложил Панин, — ни Семёна, ни Храповицкого дома нет. Видимо бежали с позором.

— Туда им и дорога, — благодушно махнул рукой государь, — под ногами мешаться не будут.

Ну нет опыта у русских правителей, а точнее, правительниц последних десятилетий. Приходишь с гвардейцами, которые под руку попались, и садишься на престол. Несогласные сами разбегаются, потому что у нового государя в руках…

— Александр, армии пока нет рядом, разве что в Финляндии. Надо бы послать им сообщение, — порекомендовал Салтыков.

— Мне и гвардейцев хватит, чтобы любых бунтовщиков угомонить.

Вон оно как, армия роздана, одни безоружные по России кучкуются, рекрутированные на службу. Арсеналы пусты, но это и к лучшему. Чернь ничего не получит, если даже их захватит.

— Ваше величество, флот объявил нейтралитет, пока ситуация не разъяснится.

— Ваше величество, митрополит собирается молебен устроить и нечто важное сообщить.

— Ваше величество, к празднованию всё готово…

— Ваше величество…

Беннигсен вернулся лишь под вечер, когда все крысы уже сбежали с корабля "Петербург" и лишь верные и преданные готовились к танцам.

— Павла Петровича нет, он в Кронштадте. К гатчинцам меня не допустили, сказали, что приказ об аресте регента неправомочен.

Салтыков аж скривился, понимая, что нарушено святое правило всех монархий. Впрочем, Пётр Первый создал прецедент, так что может и некому будет возразить, если все потенциальные оппозиционеры разбежались, а Павел спрятался под прикрытие флота. Рано или поздно, но моряки, оставшись без жалованья и продовольствия, сами придут просить их простить. И принца приведут.

Ещё через пару часов пришли известия об особенной новости, сообщённой народу митрополитом. Причём, слово в слово, то же самое прибыло от флотских.

— Государыня-матушка издала указ о введении во временную власть Правителя России в связи с критической ситуацией.

— Да, как она смогла его передать, сидя взаперти? — возмутился Александр, — кто посмел передать его?

— Может заранее подготовила? — предположил Татищев.

— Завтра же отправлю её в монастырь!

Вот и вся благодарность за счастливое детство.

— А кто хоть правителем назначен, — поинтересовался Салтыков.

— Светлейший князь Симеон Афанасьевич Великий, адмирал флота.