– К несчастью, к великому моему сожалению, должен признаться - да, подразумеваю, очень многое подразумеваю, а говорю так непонятно, чтобы мозги ваши напрячь, оживить. А иначе с размягченными мозгами вы и не поймете, какое слово зачем употребляется. Представьте - пришел бы я и в лоб: десятый спутник открыли. Да все последствия трудно даже и пресказать...

– Стойте, что за выдумки? Какой спутник?
– Калябин привстал.

– Именно -выдумки, выдумки - если бы я просто вам сказал, что французы спутник у Сатруна открыли. А ведь я не зря про беспроволочный телеграф толковал, историю знать надо, но и не только знать, но и любить. А вы, Виталий Витальевич, не любите историю, эх чувствую, не любите.

Но Калябин ничего не хотел слышать про историю, он хотел слушать про спутник:

– Шутки у вас дурацкие!

– Какие уж тут шутки. Да вы сами можете удостовериться.
– Мозговой посмотрел на часы: - Сейчас будут последние известия, сходите к профессору, у него транзистор, я знаю, есть на работе. Кстати, ему тоже будет небезинтересно.

Калябин выскочил из комнаты.

– Неужели вправду открыли?
– ошарашенно спросил Толя.

Мозговой утвердительно кивнул головой.

– Тот самый, десятый?

– Тот самый, Богдановский!

– Но этого не может быть!

– Вы еще скажите, что здесь происки темных сил или чья-то злая воля, - издевался Мозговой.

– Нелепо, как нелепо, - только и сказал Ермолаев.

– Полная и окончательная победа инженера! Мы то хороши - графоман, сумасшедший, дилетант, вот вам и дилетант. Нет, земля наша очень плодовита гениями-самоучками. Не зря я за него душой болел-переживал.

Толя подозрительно посмтрел на Мозгового.

– Да, да, очень переживал, даже факт болезни скрыл, получается и я за правое дело посильно боролся...

– И анонимки писали, - выпалил Ермолаев.

Сказав про анонимки, Толя испытал некоторое облегчение. Он наконец освободился от тяжелого груза и справедливо рассчитывал, что теперь тот будет давить на Мозгового. Но Михаил Федорович ничуть не смутился:

– Да, писал, и не стыжусь. Мне даже, извиняюсь, глубоко наплевать на то, как вы это раскрыли, я единственно о чем жалею, что не подписался под ними. Испугалася малость, слабинку допустил. Ну, да ничего, главное - справедливость восторжествовала, развеяна калябинская белиберда. Нет, подумайте, Толенька, - Мозговой чуть не смеялся, - концепция двух девяток, каково звучит? Концепция, - повторил через мягкое "е" Михаил Федорович.

– Нечестно, - возмутился Толя.

– Что именно?

– Нечестно теперь... Надо было раньше, прямо профессору...

– Хааа, - снова рассмеялся Мозговой, - ну, Толя, потешили вы меня. Нечестно! Ай, какой плохой дяденька... Вы на себя, голубчик, поворотитесь. Я то хоть молчал, а вы принимали живейшее участие в основополагающих расчетах. Ну что, молодой специалист? Где ваша научная честность, да что там честность - где квалификация? Обрадовался, как же, сам профессор Суровягин задачу поставил! Почет. Поди, уже девочкам хвастался, с профессором, мол, на короткой ноге. Да знаете кем вы тут были? Как же, единственный математик в отделе, надежда профессора! Вы не обижайтесь, Анатолий, я не от злости говорю, ведь вас тут заместо обувной щетки использовали. Профессору чего не хватало? Лоску не хватало, концепция была, а формул не было. Непорядок! Что же это за теория без формул, мы же с вами ученые, а не философы. Профессор, конечно понимал, что на одних калябинских графиках в академию не въедешь, вот и удумал математического дурману напустить, прикрыть за формулами извращенное понимание природы. Так вот друг мой любезный.

Откровения Мозгового были прерваны стуком в дверь. В институте не принято было стучаться, и следовало ожидать чужака, что тут же и подтвердилось. Дверь по приглашению открылась и на пороге появился незнакомец в форме сотрудника внутренних дел:

– Это отдел профессора Суровягина?
– вежливо уточнил представитель правоохранительных органов.

– Он самый, а что?
– Мозговой еще не отошел от своей вдохновенной речи.
– Следователь Чугуев, - представился гость, показывая удостоверение.
– Я бы хотел задать вам несколько вопросв.

– Пожалуйста, но в какой связи?
– легкомысленно поинтересовался Мозговой.

– Можно, я все-таки сначала спрошу?
– уклонился от вопроса лейтенант, и присел за свободный стол.
– Присаживайтесь и вы.

Гость достал из папки несколько бланков и сел вполоборота, разглядывая научных работников. Вначале он переписал их биографические данные. Ермолаев, в отличие от Мозгового, нервничал и путался. Слишком многое свалилось на его бедную голову в эти дни. Однако, когда вопросы стали крутиться вокруг профессора, Толя заподозрил неладное и спросил прямо в лоб:

– Что произошло с профессором?

– Отчего вы думаете, что с ним что-то должно случится?
– проницательно спросил лейтенант Чугуев.

Толя пожал плечами.

– Вы когда видели профессора в последний раз?

– Вчера, - почти хором ответили бывшие суровягинские подчиненные.

– А сегодня, разве профессора не было в институте?
– лейтенант обратился к Анатолию.

– Не знаю.

– И вы?

– Ну, он нам в некотором смысле начальник, и не обязан перед нами отчитываться, - ерничал Мозговой.