— Вот вы, нотариус, не пойдете из-за меня на смерть.

Я ответил:

— Зато по вашей милости я умру, когда протяну вам перо для подписания брачного контракта с графом д’Эгилонгом.

— Так и вижу ваше лицо, — заявила она. — Думаю, оно станет белее вашего галстука.

Несколько минут мы с нотариусом молча шли рядом.

— Значит, вы ее любите? — спросил я.

— Люблю, на свою беду. Конечно, я понимаю, что она собой представляет, и даже строго ее осуждаю. Вот уже три года я терплю ее капризы и кокетство, а она думает, что раз я молчу, значит я слеп. Знаете, я каждый вечер записываю все, что увидел за день. Уверяю вас, если бы я был писателем, из моих записей получилась бы прелюбопытная книга о женской душе. Зайдите ко мне, я дам вам почитать те места в этих записях, которые касаются вас: в такой-то день Сюзанна взяла вашу руку в свою, в другой день прижалась левой ногой к вашей ноге и при этом своей правой ногой искала мою ногу. У меня нет в отношении Сюзанны никаких иллюзий, но я люблю ее так, что готов за нее умереть. Я постоянно ищу аргументы в ее оправдание и нахожу такие убедительные, какие не смогла бы выдвинуть даже она сама. Эта особа постоянно ждет признания — вашего, моего, даже самых незначительных людей — и при этом в ее кокетстве таится какая-то наивная жестокость. Дело в том, что она не видит и видеть не хочет ту боль, которую она нам причиняет. Она искренне думает, что дарит нам одну только радость. Ей и в голову не придет, что после общения с ней мы чувствуем себя несчастными. Наоборот, ей доступна лишь одна мысль: "Не слишком ли я с ними добра?"

Мы подошли к моему дому. Нотариус хотел подняться ко мне, но я не стал его приглашать. Все, что я услышал, показалось мне чистой правдой, и я был в ужасе от его слов.

Всю ночь я мерил шагами комнату. Теперь все кончено. У меня больше нет ни матери, ни Сюзанны. Я остался один. Утром я присел к столу и заснул, обхватив голову руками.

Когда я очнулся от мучительного сна, было уже довольно много времени. Что мне теперь делать, куда идти? Жить по-прежнему в Тарбе не имело смысла. Все, что у меня оставалось — это портрет матери, на который я не осмеливался взглянуть, книги и кое-какие безделушки. Я долго вертел их в руках, открывал то одну книгу, то другую, что-то искал, пытаясь отвлечься от терзавших меня мыслей.

Кто-то постучал в мою дверь. Я решил, что пришла Сюзанна. Но оказалось, что хозяйка принесла какую-то бумагу. Это было письмо из 13-й пехотной дивизии. Мне предписывалось прибыть в Ренн, где формировался маршевый батальон.

Я удивился, что так быстро стало известно о моем прибытии в Тарб, и отправился в военный комиссариат. Там я встретил приятеля, который сообщил, что письмо мне направил капитан Лотур. Он узнал, что я появился в Тарбе и решил отправить меня в Ренн. Этот капитан дружил с Сюзанной и часто бывал в их доме.

Таким образом, сначала она сделала из меня добровольца императорской армии, а теперь отправила служить солдатом в армию национальной обороны.

Мне оставалось только подчиниться, чтобы впоследствии отомстить ей.

Сейчас я отправляюсь в Ренн, а когда закончится война, вернусь к Сюзанне.

В сущности, все складывалось, как нельзя лучше: родина была в опасности, и я впервые понял, что она нуждается во мне.

В первый раз я отправился на войну случайно, ради собственного удовольствия. Теперь же я иду воевать по зову сердца.

Правда, на этот раз нечего и думать о том, чтобы пройти парадным маршем по Берлину. Сейчас надо защищать честь и достоинство нашей страны.

В конце октября 1870 года во Франции полностью нарушилось железнодорожное сообщение. Поезда стали ходить медленно и нерегулярно.

Выехав из Тарба в Ренн, где формировался мой полк, я сразу решил, что не поеду через Бордо, а сделаю крюк и проеду через Лион. Дело в том, что в Лионе жил мой кузен, с которым мне очень хотелось повидаться. Когда-то мы с ним были очень близки, и теперь, кроме него, у меня не осталось ни родственников, ни друзей. Я был совершенно подавлен, в голове у меня творился полный разброд, и мне просто необходимо было поскорее увидеться с ним и пожать ему руку. Казалось, что только добрый взгляд близкого человека поможет мне залечить сердечные раны.

Ехал я очень долго, и за время, проведенное в пути, успел глубоко осмыслить свое нынешнее положение и прочувствовать всю горечь свалившейся на меня беды.

Сильная душевная боль полезна уже тем, что побуждает человека как следует покопаться в себе самом. Ведь чем сильнее удар судьбы, тем глубже мы анализируем и себя, и свои поступки. Вот и я, осмысливая свою жизнь, старался судить себя честно и искренне.

Невозможно было не признать, что причинами моего добровольного ухода в армию стали неуемное бахвальство и глупая влюбленность, а воевать за империю меня побудило всего лишь желание отличиться. Даже если бы мне не удалось показать себя в бою, то, дойдя до Берлина, я все равно купался бы в лучах славы и с гордостью носил бы на своем кивере роскошный плюмаж [98] .

Однако в нынешней ситуации уже и речи не могло идти ни о Берлине, ни о плюмаже. Теперь нам предстояла долгая изнурительная битва. Но зато отныне мы будем честно биться и даже если не одержим победу, то по крайней мере спасем честь своей страны. Кроме того, я уже не доброволец, в каком-то смысле предоставленный сам себе, а солдат, призванный на военную службу. Конечно, обстоятельства, в которых я оказался перед уходом в армию, были хуже некуда: я потерял мать, моя возлюбленная бросила меня, мой родной дом сгорел. Зато, когда я забывал о своих личных невзгодах и задумывался о проблемах всей страны, ситуация казалась мне хоть и тяжелой, но не безнадежной. Пруссаки действительно стояли у стен осажденного Парижа, но в Меце у нас оставалась вполне боеспособная армия, значительные силы были сосредоточены в районе Луары, а Гамбетга [99] уже налаживает оборону в провинции.

Я прочитал составленные им прокламации, и мне показалось, что нашелся наконец человек, который может спасти нашу страну. Хотя, по правде говоря, меня сильно обозлили сделанные им в провинции заявления относительно того, что парижане, прорвав блокаду города, выбили немцев из нескольких окрестных деревень. Как выяснилось впоследствии, немцы никогда эти деревни не занимали. Что же касается его разглагольствований о "контракте со смертью" [100] , то они вызвали насмешки всех порядочных людей, не привыкших к подобной болтовне. Честно говоря, мне стало стыдно, когда я прочитал такие слова Гамбетга, написанные им на полном серьезе: "…наши снаряды неслись с яростью, граничащей с умопомрачением". Тем не менее я пытался сохранить остатки доверия к этому человеку и убеждал сам себя, что допущенные им оплошности не столь существенны и, скорее всего, не скажутся на его репутации. В конце концов, одно было совершенно бесспорно: из-за неразберихи, создавшейся по вине двух погрязших в бездействии стариков [101] , мы действительно потеряли много драгоценного времени, однако Гамбетта все-таки добрался до Тура и в обстановке всеобщего отчаяния и хаоса наладил необходимую работу, благодаря которой у нас появился шанс на спасение. Оставалось лишь прислушиваться к словам министра и выполнять его требования. Голос Гамбетта теперь воспринимался французами, как сигнал к атаке. Сам по себе сигнал не так важен, зато атака решает все. А значит, вперед, в атаку!