Я привязал к березе лошадь, стащил с нее труп и уложил его на огромную кварцевую плиту.

В лесной тишине я вновь оказался лицом к лицу с телом убитого жандарма. Смотреть на него было невыносимо, и я принялся с остервенением колотить по цепи. Я решил бить не более десяти минут подряд, а потом делать десятиминутный перерыв. Если кто-нибудь случайно услышит непродолжительный стук, то, возможно, не обратит на него внимание.

Трудиться пришлось долго. Звенья цепи были изготовлены из очень хорошей стали. Под ударами они удлинялись и сплющивались, но не раскалывались. Если бы у меня были молоток и наковальня, разбить звенья было бы гораздо легче, но наковальней мне служил кусок известняка, а молотком — обычный булыжник. И то, и другое крошилось при ударах.

Наконец звенья стали такими тонкими, что мне удалось скрутить их и разломить. Я живо вскочил на ноги. До полной свободы было еще далеко, но от цепи мне удалось избавиться, и теперь я мог дышать полной грудью.

Мне страшно хотелось встряхнуться, делать резкие движения, чтобы избавиться от оцепенения, вызванного навалившимся кошмаром. Я стал рвать руками траву и скармливать ее лошади, а она охотно ела из моих рук.

Солнце закатилось и скрылось из виду где-то за высокими берегами Мозеля. На равнину спустились вечерние сумерки. Я постоял, положив голову на седло, подождал еще два часа, а затем, ведя лошадь на поводу, пешком спустился с холма.

Дойдя до равнины, я сел в седло. Уже показалась луна, небо местами было затянуто тучами, чему я был очень рад. К тому времени я уже совсем успокоился, нервное напряжение, преследовавшее меня в лесу, окончательно прошло. Сознание мое прояснилось, и я уверенно продвигался вперед.

Вскоре я въехал в деревню. Местные жители еще не спали, и некоторые выглянули из своих домов, чтобы посмотреть на припозднившегося путника. Но я заранее содрал со сбруи все эмблемы жандармерии и теперь выглядел, как обычный всадник. К тому же двигался я спокойной рысью, ни у кого не вызывая подозрений. Разумеется, при малейшей тревоге я был готов сорваться в галоп.

Впоследствии я подробнейшим образом изучил карту этой местности, но так и смог определить, по каким дорогам я передвигался в ту ночь. Полагаю, что несколько раз я сбивался с пути, поскольку до Саара мне удалось добраться только к одиннадцати часам. Берег реки был тихим и пустынным.

Но в какой стороне находился Саарлуис, и в какой стороне Мерциг? Это было важно, потому что меня, скорее всего, уже искали, могли устроить засады на мостах этих городов, и от них следовало держаться подальше.

К берегу реки примыкал большой луг. На нем паслись коровы и лошади. Я снял со своей лошади уздечку и седло, бросил их в реку, а лошадь оставил в компании этих животных. Если меня будут искать, то преследователям придется дождаться светлого времени суток, чтобы обнаружить следы моего пребывания.

Потом я разделся, привязал к голове сверток с одеждой, спустился к реке и перебрался через нее вплавь. Вода была довольно холодной, но меня согревала мысль, что пруссакам, караулившим меня на мостах в Саарлуисе и Мерциге, придется торчать там до утра, и замерзнут они еще больше, чем я.

На противоположном берегу Саара я оделся и быстро пошел вперед, более или менее ориентируясь по луне.

Я проходил спящие деревни, шел по затихшим равнинам, вновь заходил в деревни и опять попадал на равнины. Собаки лаяли мне вслед, но ни одна живая душа так и не встретилась по пути. Я старался не идти по дорогам и пробирался через поля, обходил ограды или перелезал через них. Ложбины сменялись холмами, холмы ложбинами, леса — полями, а поля лесами. А я все шел и шел вперед.

Рассвет застал меня в лесу. Где я находился? Пересек ли я уже границу? Я старался идти на юг, но вполне мог отклониться к западу или к востоку и в результате остаться на территории Пруссии. Вскоре я набрел на крестьянина, который в этот ранний час косил траву и напевал старую французскую песню "Эй, кузнец, не пора ли ковать?" Означало ли это, что я уже во Франции? Поразмыслив, я решил рискнуть.

— Скажите, далеко ли отсюда до Сьерка?

— Да не меньше одного лье.

Я вздохнул с облегчением и привалился к дереву, чтобы перевести дух. Крестьянин внимательно посмотрел на меня.

— Не вы ли, сударь, будете тот самый сбежавший офицер?

— А если и так?

— Тогда я скажу вам: "Добро пожаловать, милости просим в мой дом". Я добрый лотарингец. Да здравствует Франция!

Бравый лотарингец изо всех сил старался, чтобы я побыстрее высушил одежду. Он развел в очаге настолько жаркий огонь, что, казалось, ради меня был готов спалить свой дом, а затем принялся потчевать меня яйцами, ветчиной и сьеркским белым вином. Но я прежде всего попросил у него напильник, чтобы освободиться от куска цепи, оставшегося у меня на запястье. Затем я попросил блузу и полотняные штаны. Получив новую одежду, я сразу надел ее, а английским костюм сложил в мешок и бросил в горящий очаг.

— Это еще зачем? — спросил хозяйственный лотарингец, не любивший расставаться с полезными вещами.

— Из предосторожности, — ответил я ему. — За мной могли пустить погоню, и если у вас найдут эти вещи, то обязательно привлекут, как сообщника. Вот и обойдутся они вам дороже, чем на самом деле стоят.

— Возможно, вы и правы. Тут то и дело рыщут драгуны, уланы, красные гусары и всякая легкая кавалерия. Эх, если бы в Меце заварилась такая же каша, как в Тьон-виле! Так нет же! Все только и говорят о прорыве Базена, но я в это не верю. Когда у вас сто пятьдесят тысяч солдат, и вы собираетесь прорваться, то вы уж точно прорветесь, и даже Господь Бог не сможет вам помешать. А если маршал не смог прорваться за шесть недель, значит, либо он предатель, либо никчемный военачальник. Пруссаки уже и остерегаться перестали. Поняли, что он не собирается идти в прорыв. У меня родственник во Вьонвиле [96] , так у него в доме стоят гессенские артиллеристы. Они только и делают, что спят да кофе варят. Так что мне все понятно. Знаете, именно по таким мелочам понять легче всего, даже газет читать не надо. Эх, вот в прежние времена воевали совсем не так. Тут неподалеку находится замок Родмак. В 1815 году сто пятьдесят французов там держали оборону против восьми тысяч пруссаков, и ведь отбросили их, да еще шестьсот человек поубивали. Там и мой отец был. А сейчас просто беда: либо предадут, либо продадут.