— Принимай Игды, пополнение… — кивнул я в сторону недовольно фыркающей лошади. Узнавшей видимо, постоянно пьяного горбуна.

— Хозяин! Ты что это, ещё и коня у Ахмета забрал? — не понял Игды. — Ты его хоть, не убил?

— Ик… — икнул я. — Не убил… Хотя, признаюсь… Очень и очень хотелось… — заглянул я под рубаху, где неподвижно лежал мой рыжий зверёк. — На спор выиграл…

На следующий день я проспал почти до самого вечера. Увидав у себя на груди, хоть и страшно изуродованную, но всё ещё живую беличью рожу, я от счастья что моя рыжая бестия не испустила дух, крутясь и танцуя с ошарашенной белкой в руках, выбежал на улицу.

— Твою медведицу! — вырвалось у меня. — Игды! Что здесь, к такой-то матери, происходит?! — спросил я у помешивающего в довольно крупном чане булькающую жижу и всецело поглощённого готовкой, горбуна.

— Вы проснулись?! — обрадовался Игды. — Добрый вечер, Господин! Это Ваши люди поближе к новому господину решили перебраться.

— Какие ещё, люди? — не понял я, и посадив полуживую, одноглазую белку себе на плечо, посмотрел на десяток небольших палаток, окруживших мою, ещё недавно стоявшую в полном одиночестве юрту. Что меня, если честно, очень даже устраивало.

— Арабан Ваш, господин! — развёл руками Игды. — Я вот как раз, на всех и готовлю! Так что мойте руки и садитесь жрать, пожалуйста!

— Ах, да… Я же теперь десятник… — всплыло в замутнённом кумысом, детском сознании. — Ну и где же этот арабан, делся? Люди где? — спросил я у Игды.

— Я их руки мыть послал! — гордо заявил слуга. — Они правда, поначалу меня тоже послали… Так что пришлось сказать, что мол, кто руки не помоет, тот получит плетей от брата наместника улуса. Плетей, никто получать не захотел…

— Ну, это правильно… — похвалил я Игды. — Руки перед едой, нужно мыть. Не из-за плетей конечно, а из за…

— Бактерий? — перебил меня Игды.

— Ну да… Из-за них, проклятых.

— Из-за бактерий руки мыть, никто почему-то не желал… — возразил мне слуга. — А вот из-за батога, желание сразу и появилось!

— Ну, хоть так… — согласился я с Игды. — Главное, — результат.

— Это точно! — улыбнулся горбун. — А вот и Ваш арабан… А ну! Руки мне покажите, перед тем как ужинать садиться, скомандовал слуга спешившимся конным воинам.

— А не пошёл бы ты Игды, лесом! — чуть ли не хором ответили, совершенно не обращавшие на меня внимания, рассаживавшиеся у котелка юнцы. — Давай лучше, пожрать нам насыпь! И побыстрее! А то пахнет так, что язык проглотить можно! — вся молодёжь перекидываясь крепкими словечками и ловко орудуя огромными ножами в своих натруженных руках, тут же уставилась на слугу. Кроме одного, явно опытного воина с глубоким, косым шрамом на всё лицо, который так и остался стоять возле своей кобылки, поправляя подпруги.

— Шрам! Ты чего застыл? — проорал ему Мерзы. — Приглашения от сопляка ждёшь, что ли? Садись давай, а то без ужина останешься! — И бывший десятник первый полез в котелок. Нанизав на свой длинный нож увесистый кусок мяса, мордатый юноша потянул к нему свои зубы.

— А ну, положил! — стукнул по ножику деревянным половником, Игды. — Вас что, хозяин за стол приглашал?

— Эй, ты чего?! — вскочил Мерзы, смахнув с себя брызнувшую от падения мяса, юшку. — Совсем сдурел? Кипяток же!

— А нечего без приглашения господина, лапы в еду запускать! — вызверился на вооружённого острым ножом, нахмурившийся Игды. — А вы чего смотрите? — обвёл он присутствующих своим строгим взглядом. — Вы что, не поняли ещё? Мерзы вам, — больше никто! Комар, — теперь ваш господин! Встаньте и подождите приглашения. Ну же! Вставайте, вставайте! — народ нехотя посмотрел на меня. И тяжело вздохнув, всё же поднялся, язвительно улыбаясь малолетнему сопляку, перед которым они вынуждены были вести себя так, словно он их десятник. Искоса поглядывая то на меня с одноглазой белкой, то на бывшего, так и не поднявшегося командира, с нетерпением ожидавшего что же будет дальше.

— Хозяин… — подошёл ко мне Игды, и нагнулся шепча на ухо. — Пригласи своих людей откушать, что послало небо. Но будь помягче. Целый день народ не жравши. И сам с ними присаживайся. Первое впечатление, оно самое верное! Но будь одновременно и пожёстче. Они по другому не понимают. Если дашь слабину, на шею сядут. Уважать, совсем перестанут…

— Так, пожёстче, или помягче? — Не понял я.

— Будь как вода! Где надо, обойди острые камни, а где не доходит, смой со своего пути волной праведного гнева…

— Ладно, философ… — процедил я в ответ. — Разберёмся как-нибудь…

— Комар! Ну рожай уже! Разрешение-то своё! С утра не ели! — не выдержал привыкший здесь командовать Мерзы. — А то мы с голоду и белку твою недобитую сожрём. Несмотря на явное уродство!

— Вместе с тобой! — пошутил кто-то из воинов, и все дружно поддержали его задорным хохотом.

Я понял что втолковывать хоть что-то, этим, вдруг не на шутку разошедшимся и наперебой рассказывающим друг другу подросткам, каким образом они меня сейчас есть будут, а уродливой белкой кумыс закусывать, было совершенно бесполезное занятие. И глядя как Игды понапрасну тратя силы, пытался окриками и деревянным половником утихомирить буйных бузотёров, я подошёл к единственному здесь, адекватному человеку. Закончивший со своей лошадью воин, осуждающе шатал головой, глядя в сторону во всю веселящихся юнцов, совсем видимо позабывших, зачем они здесь, вообще собрались. Увидав меня, немного поклонился, а затем присел и посмотрел в детские глаза.