Или же ждут начала переговоров…

Изначально Михаил Всеволодович рассчитывал, что, дождавшись разгрома следующей из Рязани рати, он выставит перед стенами уцелевших пленных и пригрозит, что в случае сопротивления отдаст татарам на разграбление земли запершихся в граде князей. Таким образом, он рассчитывал обойтись без пролития крови северян — даже двоюродного брата Мстислава надеялся выкупить у поганых за счет даров склонивших голову горожан… Однако теперь, наблюдая за приготовлениями агарян к штурму, в душе князя зрела уверенность — татарам будет мало даров откупающегося града, мало крови владимирских ратников и даже Мстислава Глебовича. Пусти их в Чернигов — и ограбят подчистую, да хорошо, если только ограбят! Сумеет ли Михаил отстоять стольный град от монгольского погрома, если Батый вдруг скажет, что желает получить его в качестве подарка, залога крепкой дружбы, в награду за пролитую нукерами кровь — или по любому иному надуманному поводу? Вон, когда Рюрик Ростиславич Киев взял — отдал половцам на жестокое разграбление! Так те даже монахов и монахинь не пощадили, всех слабых и старых перебили, а всех здоровых угнали в полон!

И что-то подсказывало Михаилу Всеволодовичу, что татары поступят еще хуже… А еще он точно знал, что ему не хватит сил тягаться с Батыем. Особенно теперь, когда его дружина ушла по полудень, драться с сородичами русичами…

А может и ничего? А может, и обойдется?!

— А-а-а-х!!!

Ярясь на собственную глупость и малодущие, князь схватил себя за густые космы, крепко сжав их в руках от бессильного гнева. Что делать, что?!

Поскакать вперед и предупредить поганых, что ставят камнеметы в пределах досягаемости крепостных пороков? Но тогда татары будут знать о тайном оружие северян и наверняка сумеют снизить свои потери при штурме, легче возьмут град… Да и поперек сердца князю этот выбор — уже хотел было направить коня вниз, да будто прирос к седлу!

А оставь все как есть — и первый же выпущенный черниговцами камень, что убьет кого из татарских нукеров, станет первой пролитой меж ними кровью. И тогда Батый уже точно не откажется от платы за нее — любой платы, которую пожелает!

Впрочем, первая кровь ведь уже пролилась. Пролилась тогда, когда поганые пошли изгоном к стольному граду, желая внезапно ударить по рязанцам… И убивали всех, кто встретится им на пути — против воли князя Черниговского, коего никто о людях-то и не спросил!

Вот и теперь татары могут ни о чем не спрашивая, разграбить Чернигов до тла…

Но если штурм состоится — то ведь его же ратников и отправят первыми на стены его же града! Не случайно Батый оставил здесь пешцев «союзника»… А выйдет так, что его, Михаила Всеволодовича вои проложат татарам путь за стены, своей кровью оплатят открытые ворота — и разграбление, гибель города…

Так что делать, что?!

Не думал никогда князь, что окажется в подобной ловушке, в которую сам по глупости себя загнал, и в которой, как кажется, и выхода нет. Если только…

Если только прямо сейчас, еще до того, как Чернигов огрызнется ударом камнеметов (что может случиться в любой миг!), не обратиться к горожанам с теми самыми требованиями, кои он собирался выдвинуть чуть позже, имея на руках пленных рязанцев и явив защитникам стольного града всю мощь орды.

И того, что сейчас северяне видят, должно хватить! Убоятся удельные князья, убоятся, наверняка переметнуться под его руку! И простой люд должен последовать за ними, приняв истинного князя… Наверняка ведь последует!

Михаил Всеволодович уже было тронул коня, желая послать его к городским воротам — но тут же все его нутро сжало в узел при одной только мысли: а если не народ последует? Если не примут гордые черниговцы князя, приведшие поганых в свой дом?! Если встанут они горой за прямого и честного Мстислава, водившего их летом на этих вот самых татар?!

А еще страшнее, что Батый в любой миг может об этом «вспомнить» — особенно, если город сдастся без боя! И если захочет тогда свирепый царь покарать не только двоюродного брата Мстислава Глебовича, но и всех его ратников?! На самом деле, просто желая забрать Чернигов на разграбление!

Что тогда?!

— Господи, Господи, спаси и помилуй, Господи, грешен! Господи, вразуми, научи меня, как мне поступить?! Господи, подскажи… Ангеле Божий, хранителю мой святый — дай мне разума, дай чистого сердца понять мне, что делать, да вознеси мольбу мою к небесам!

Горячо, искренне взмолился Михаил в отчаянии, прося Божьей помощи, истово закрестился да поклонился в пояс, с седла... А когда поднял глаза, то взгляд его вдруг уткнулся в ханский шатер, перед входом которого волхвы поганых выставили идолища бесовские. Теперь каждый, кто входил в шатер помимо хана — будь то его гонец или воевода, или знатный батыр — то обязательно кланялся идолам, да еще и переступал через «священный» для язычников огонь…

И словно почувствовал князь, как от идолищ бесовских чем-то темным веет, страшным, поганым. Почувствовал вдруг что-то такое, отчего по спине его словно холодом обдало — каким-то могильным холодом… И еще тревожнее стало на душе Михаила Всеволодовича — как тревожно бывает тем воям, кто чувствует свой скорый конец.

Но одно вдруг очень четко понял нынешний князь Киевский — и бывший Черниговский. Понял, что верна его догадка на счет стольного града, понял, что хан поганых Батый не отступится от него, каким бы образом тот ему не достался: хоть после переговоров, хоть после штурма.